Мотор заглох на третьей секунде. Ирина стиснула руль обеими руками, выдохнула так, что запотело зеркало, и повернула ключ еще раз. «Лада» кашлянула, дернулась и затарахтела, набирая обороты.
Во дворе на Большой Спасской в этот час никого не было, и слава богу. Если бы соседка Люба увидела ее сейчас, с прямой, одеревеневшей спиной, разнесла бы по всему подъезду за полчаса:
– Ирка-то в пятьдесят два за руль села, ну не потеха ли?
Можно было и раньше начать, конечно же. Можно было лет в тридцать пять, когда Илья, тогда еще муж, поставил эту самую «Ладу» прямо у подъезда и объявил:
– Ну, мать, будешь ездить теперь. Я тебя научу.
Не научил. Сначала было некогда, потом не до того, а потом Илья ушел. Не из этого мира, к счастью. Просто однажды утром Ирина проснулась, а его половина кровати была заправлена. На тумбочке лежали ключи от квартиры. Ни записки, ни объяснений. Катька, дочка, тогда ходила в восьмой класс…
Пятнадцать лет прошло. Катька выросла, отучилась, живет отдельно. А «Лада» так и стояла во дворе, ржавела, проседала, обрастала тополиным пухом и пылью. Ирина проходила мимо нее каждое утро по дороге на остановку и старалась не смотреть.
Когда стало ясно, что без машины на работу не доехать, она стала думать.
Завод перевели на новую площадку за Волгу, к промзоне на Краностроителей. Автобус туда ходил два раза в день – утром и вечером, да и то не всегда. Маршрутка – через раз. И вот тут Ирина поняла: или машина, или увольняйся. Увольняться в пятьдесят два, когда ты инженер-технолог на производстве, которое тебя знает двадцать семь лет, это не дело, конечно же.
Она позвала соседа Валеру из третьего подъезда. Он две недели ковырялся под капотом, поменял аккумулятор, продул что-то, подтянул что-то еще, и «Лада» бодро затарахтела.
Катька обрадовалась. Нашла автошколу, оплатила первый месяц, хотя Ирина ругалась и отнекивалась. И еще все переспрашивала:
– Каким маршрутом поедешь на работу? Через Ленинскую? Или через объездную?
Ирина удивилась, откуда у Катьки такой интерес к ржевским перекресткам? Но списала на тревожность.
Три месяца в автошколе прошли как три года. Инструктор, молчаливый мужик с усами, терпеливо повторял:
– Зеркала, сцепление, поворотник.
Ирина путала педали, глохла на каждом светофоре и однажды едва не сбила чью-то собаку. Собака, к счастью, успела отбежать. Но Ирина после этого сидела в машине, дышала часто-часто и не могла разжать пальцы.
Но права она все-таки получила, и вот, сегодня ее ждал первый самостоятельный выезд.
***
Она тронулась медленно, как черепаха по асфальту. Мимо магазина на углу, мимо остановки, где обычно ждала маршрутку, мимо школы, в которую Катька ходила сто лет назад. На Ленинскую выехала осторожно, вцепившись в руль так, что заныли запястья.
Ржев в девять утра – город негромкий. Машин немного, светофоры мигают желтым, голуби сидят прямо на проезжей части и не думают взлетать.
Ирина ехала тридцать километров в час и чувствовала себя так, будто летит на истребителе.
Мимо проплыла хлебовозка, и Ирина на секунду отвлеклась, потому что вспомнила. Илья приносил по утрам батоны, еще горячие, завернутые в газету. Когда-то он и сам работал на хлебозаводе, потом ушел на стройку, а со стройки – в дальнобой. Дальнобой его и доконал, месяцами на трассе, потом возвращался чужой, отсыпался двое суток и уезжал снова.
Ирина тогда ждала. Она просто не умела не ждать. Ставила суп, гладила его рубашки, проверяла у Катьки уроки и ложилась спать одна, подкладывая подушку под бок, где должен был быть муж. Подушка была холодная и пахла порошком.
Муж, когда приезжал, пах иначе – табаком и чем-то еще, о чем Ирина себе запрещала думать.
Кстати, самое обидное было не то, что ушел. Ушел – и ладно, с дальнобойщиками это случается, бывает. Находят кого-то на трассе, влюбляются в буфетчицу из придорожного кафе, в приемщицу на складе, да в кого угодно.
Самым обидным были ключи. Он их не бросил на пол, а положил аккуратно на тумбочку, параллельно краю, как будто поставил точку.
Как будто дал понять, что разрыв окончательный и бесповоротный.
***
На перекрестке у почты она остановилась на красный и тут же сглотнула – горло пересохло. Сзади подъехала фура, огромная, в зеркале заднего вида видно было только решетку радиатора и буквы «ДАФ». Ирина прикусила губу и стала считать секунды до зеленого. Раз, два, три… На двенадцати зеленый загорелся, и она тронулась плавно, без рывка. Фура сзади не сигналила. Маленькая победа.
Дальше по Ленинской пошло легче. Руки немного расслабились, спина чуть отлипла от сиденья. Ирина даже включила радио, попала на какую-то утреннюю болтовню, где ведущий хохотал над собственными шутками. Переключила на другое.
В этот момент пела Анна Герман. Ирина тут же выключила, потому что Анну Герман они с Ильей слушали вместе, на кассетнике, в этой «Ладе», когда ездили на дачу к его матери.
Дача давно продана, свекрови давно нет, а «Лада» – вот она, тарахтит, везет Ирину на работу. Живучая машина, однако…
***
До кольца у вокзала оставалось два квартала. Потом направо, на Краностроителей, мимо гаражей, мимо заброшенного кинотеатра – и до заводской проходной. Четырнадцать минут, если верить навигатору.
Впереди показался Обелиск, серый, строгий, с вечным огнем у подножия. Перекресток здесь был широкий, в три полосы, со стрелкой для поворота. Ирина заранее перестроилась в левый ряд, включила поворотник и остановилась на красный.
И тут сзади кто-то бибикнул, коротко, резко, зло. Ирина глянула в зеркало – и руки сами вцепились в руль заново. Серебристый «Рено». В зеркале она увидела лицо водителя и рыжеватый ежик, который нельзя было спутать ни с чем.
Илья…
Нет, подумала она. Нет, нет, нет. Не сейчас и не здесь, не когда она сидит в этой проклятой «Ладе», с руками, которые трясутся. Только не перед ним.
Она не обернулась. Смотрела прямо перед собой на светофор, на красный кружок, который горел и горел. И не собирался переключаться. Лицо стало горячим – щеки, лоб, даже уши. Внутри все сжалось, скрутилось, как мокрая тряпка в руках.
Бибикнули снова, на этот раз длиннее.
Ирина сглотнула, горло было сухое, как наждак. Значит, он ее видит. И эту «Ладу», которую сам когда-то пригнал, ее за рулем, бывшую жену, которая за пятнадцать лет так и не научилась водить. И сигналит ей из всех перекрестков, из всех машин – сегодня, здесь, в девять утра.
Хотелось открыть дверь и уйти пешком. Бросить машину прямо на перекрестке, у Обелиска, пусть стоит, пусть сигналят, пусть вызывают эвакуатор.
Она представила себя – идет по Ленинской в сторону дома, быстро, не оглядываясь, а Илья смотрит ей вслед из своего серебристого «Рено» и думает…
А что он думает? Что она так и осталась такой как была?
Светофор переключился на зеленый, но Ирина не двинулась, ни руки не слушались, ни ноги: правая замерла на тормозе и не двигалась. Бибикнули в третий раз, коротко и отрывисто, и тут же в боковом зеркале она увидела, что водительская дверь «Рено» открылась, он вышел.
***
Ирина втянула голову в плечи. Он был все такой же, высокий, худощавый. Ежик волос у него на голове выцвел и посветлел, но рыжина, от которой Катька в детстве хохотала: «Папа, ты как морковка!» осталась. Он шел к ее машине быстро, как ходят люди, привыкшие, что их слушают.
Ирина зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, он уже стоял у двери ее машины.
Илья постучал в окно, и она опустила стекло.
– Стой, стой, стой! – он наклонился к окну, голос был громкий, командный, но не злой. – Ирин, ты на красный поехала! На красный, понимаешь? Стрелка погасла, а ты тронулась!
Она моргнула. Посмотрела на светофор. Стрелка для поворота действительно погасла. Основной – зеленый, но он для прямого потока, не для поворота. Она сидела в левом ряду со включенным поворотником и собиралась ехать на красную стрелку…
– Я… – начала она и не закончила.
Горло перехватило.
– Ирин…
Она вдруг увидела его лицо близко, совсем близко. Морщины у глаз, которых раньше не было, рыжеватая щетина. А глаза серые, как всегда, но без насмешки и без того выражения, которого она боялась пятнадцать лет.
– Ирин, ты меня слышишь?
– Слышу, – выдавила она. – Что ты здесь делаешь?
Он помолчал. Потом выпрямился, сунул руки в карманы и криво улыбнулся:
– Я работаю инструктором в автошколе на Ленинской.
Ирина посмотрела на него снизу вверх. Инструктор в автошколе на Ленинской, именно туда Катька ее записала…
– Катя? – усмехнулась она.
Он кивнул. Не сразу, сначала отвел взгляд, посмотрел куда-то в сторону Обелиска, потом обратно.
– Она сама меня нашла, давно. Позвонила и с места в карьер: «Папа, я тебя нашла, не бросай трубку». Ну, я и не бросил.
Ирина молчала. Руки лежали на руле, но больше не сжимали его, просто лежали.
– Она попросила, – продолжил Илья. – Когда ты согласилась на права. Позвонила мне: «Мама будет учиться. Присмотри за ней. Она упрямая, сама не попросит, но ей будет страшно». Я вел другую группу, чтобы ты меня не увидела.
– А сегодня? – хрипло выговорила Ирина.
– Катя сказала, каким маршрутом ты поедешь. Я ждал на этом перекрестке. На всякий случай. И правильно ждал, ты чуть на красную стрелку не выехала.
За спиной у Ильи кто-то посигналил, объезжали «Ладу», стоявшую в левом ряду с включенным поворотником и мотором. Ирина смотрела на свои руки. Длинные, узкие, с короткими ногтями и пятном от шариковой ручки на указательном пальце. Двадцать семь лет она чертила этими руками схемы и подписывала накладные.
А за руль сесть не могла пятнадцать лет, потому что машина принадлежала ему.
– Ирин, – Илья снова наклонился к окну. – Ты в порядке?
Она вдохнула глубоко, через нос, и выдохнула медленно, через рот. Плечи ее вдруг расправились.
– Да, дела, – проговорила она, не ему, а скорее себе, – она, значит, с тобой общается, а мне – ни слова?
– Она боялась, – пробормотал Илья. – Что ты решишь, будто она тебя предала.
Ирина покачала головой. Не предала ее дочь, наоборот, она построила мост, тихо и аккуратно, по дощечке, по бревнышку. И она молодец.
Из-за Обелиска вывернул автобус, который ходил на Краностроителей два раза в день. Прополз мимо, тяжелый, полупустой. Ирина проводила его взглядом и подумала: ей теперь не нужен этот автобус.
У нее есть «Лада», руль, педали и навигатор с синей стрелкой.
Ирина выпрямилась за рулем и посмотрела на Илью прямо:
– Я поехала.
Он отступил. Стрелка для поворота загорелась зеленым. Ирина тронулась плавно, без рывка. Повернула налево, на Краностроителей. В открытое окно потянуло бензином и нагретым асфальтом, а в зеркале заднего вида Илья стоял у своего «Рено», руки в карманах, рыжий ежик на солнце.
Она ехала тридцать километров в час, руки лежали на руле ровно, на десять и два, как учили. И ей теперь было, о чем подумать.
Сперва она сердилась и на дочь, и на Илью, и на себя саму. А потом подумала, может, так и надо? Может, все это, в том числе и эта встреча, было неспроста? автор Даяна Мед