Игорь Палыч любил слово «оптимизация» и повторял его при каждом удобном случае, с нажимом на слоги и приподнятым подбородком. Еще он любил говорить, что его кулинария работает как часы, и конечно, приписывал все успехи себе.
Хотя приезжал он задолго после открытия, мельком заглядывал на кухню, кивал, а потом уходил к себе в каморку.
Я к тому времени стояла у плиты уже не первый час. Тесто для ватрушек, бульон томился на дальней конфорке, и пахло так, что дворник, проходя мимо черного входа, притормаживал и тянул носом. Кулинария открылась, когда район был «голый»: ни ресторана, ни толкового магазина.
И я работала тут с первого дня. И знала, что люди ходят за моей стряпней, что выучили меню наизусть: по вторникам рыбный пирог, по четвергам борщ с пампушками. Ходили «на Тоню», как они сами говорили.
Игорь Палыч считал, что это его заслугой.
***
В тот вторник подвалил народ из нового бизнес-центра через дорогу, и Регина едва успевала подавать еду. Она двигалась ловко – приземистая, быстрая, с тяжелой косой, обернутой вокруг головы, – но лицо держала непроницаемое, и непонятно было: усмешка это или усталость.
Игорь Палыч явился к обеду. Остановился у витрины, скрестил руки на груди и долго разглядывал расстановку блюд. Потом окликнул меня в зал, при всех.
– Антонина, ты кормишь как на убой. У нас кулинария, не шахтерская столовая, порции надо резать.
Он это проговорил обычным тоном, глядя не на меня, а куда-то поверх, на стену. Подбородок он держал чуть вздернутым, руки не расцепил. Для него это было рабочее замечание, не больше, типа как поправить ценник или передвинуть стул.
А я стояла перед ним в фартуке, с мокрыми от работы ладонями, и слышала, как за спиной притихли Регина и кассирша Света. Их молчание ощущалось как сквозняк: тянуло по спине, и от этого делалось жарче, чем от плиты.
Лотки с салатами, контейнеры с запеченной курицей, судки с гарниром, тарелка с расстегаями, все это я с утра расставила, выровняла, украсила зеленью, чтобы витрина пробуждала аппетит, а не выглядела как больничная раздатка. И вот вам, пожалуйста, обвинения.
И в чем? В том, что готовлю на совесть. Обидно было и из-за интонации: он так это произнес, между делом, что стало ясно, для него мой труд стоил копейку.
Напряжение стянуло шею, и стало трудно сглотнуть. Я сжала край фартука, подержала и отпустила.
– Игорь Палыч, – я проговорила негромко, – люди сюда за домашним идут. Если урежу, они за замороженным в супермаркет побегут, перестанут ходить вообще.
Он дернул плечом и ушел к себе. А я вернулась на кухню.
Уже перед закрытием проходила мимо подсобки и услышала, как посудомойка Люба говорит кому-то по телефону:
- Да меня тут за человека не считают, Свет. Ни спасибо, ни пожалуйста.
Я не остановилась, пошла дальше, но фраза осталась – как рыбная кость, которую вроде и проглотил, а все равно в горле чувствуется.
***
Утром, до смены, Игорь Палыч привез на своей машине заготовки и затащил на кухню: замороженные котлеты в вакуумных упаковках, тесто в брикетах, суповые концентраты в пакетах с яркими этикетками. Расставил вдоль стены, отряхнул руки и посмотрел на меня сверху вниз.
– Будешь из этого готовить. Дешевле, проще, быстрее, я пробовал, нормально.
Я молча смотрела на эти коробки, на штрихкоды, на логотипы. Пахли они картоном и чем-то химическим, сладковатым, подделкой под еду. А рядом, на моей плите, закипал бульон на говяжьей кости, который я поставила с вечера. И контраст был такой наглядный, что хотелось расхохотаться, но я не стала.
Игорь Палыч ждал. Привалился к косяку, скрестил руки и чуть покачивал ногой, мол, вопросы есть?
– Игорь Палыч... – начала я.
– Не обсуждаем, – он поднял ладонь. – Пробуем. Если клиенты не заметят разницы – значит, я прав.
Клиенты заметили подмену к обеду. Я вышла на маленький эксперимент: положила на витрину свои котлеты и рядом полуфабрикатные. Без табличек, без объяснений, просто рядом. К вечеру мои разобрали подчистую, а полуфабрикатные стояли нетронутые, заветренные, и пахли тем самым сладковатым душком, от которого хотелось открыть форточку.
– Вот твой результат, – я кивнула Игорю, когда он прошел мимо витрины. – Люди не дураки.
Он посмотрел на тарелку, потом на меня. Челюсть двинулась, как будто он жевал слова, которые не решился произнести.
- Умная слишком, – наконец процедил он. – Поварихе думать ни к чему. Смотри, как бы я тебя... того...
- А может, я и сама уйду, – в запале сказала я.
- Ну-ну, – усмехнулся Игорь Палыч и направился в свой кабинет.
А коллега Регина, вытирая руки о передник, негромко обронила мне в спину:
– Тоня, ты ведь все равно не уйдешь. Куда тебе.
Я обернулась. Она стояла, прислонившись к холодильнику, с этой своей полуулыбкой, не злой, не доброй, а знающей. Мне не стало обидно. Она ведь была права: у меня дочка на учебе, квартира съемная, коммуналку платить надо – идти мне некуда.
Поэтому так сжалось сердце, когда под конец дня Игорь Палыч бросил через плечо:
– В пятницу – собрание. Будем обсуждать реформу кухни. Всех касается.
***
В пятницу он собрал нас в зале. Кулинарию закрыли, стулья сдвинули к стене, и от этого зал казался чужим, не тем, в котором я каждый день расставляла еду. Света-кассирша, Регина, посудомойка Люба, подсобный рабочий Дима и я.
Надо сказать, Игорь Палыч любил собрания. Они давали ему слушателей и ощущение власти.
Он говорил про расходы и про то, что конкуренты давно перешли на полуготовые продукты. Говорил про «новый этап», про «систему» и «стандарты». Потряхивал распечаткой, которую держал в руке, так, будто держал жалованную грамоту. Жидкая челка, зачесанная набок, чуть подрагивала от жестикуляции.
А потом он произнес:
– Незаменимых нет. Захочу – завтра тут будет стоять другой повар, и никто не заметит разницы.
И посмотрел на меня. Не мимо, не поверх, а прямо на меня.
В зале стало тихо. Дима хмыкнул, не зло, скорее нервно, но этот звук прошел по мне как наждаком по коже.
Игорь положил распечатку на стол, и я потянулась и взяла – руки двигались сами, без моего разрешения. И увидела: «Котлета по-домашнему (п/ф)», «Суп дня (концентрат)», «Выпечка – закупка, готовая».
Ни рыбного пирога, ни ватрушек, ни борща с пампушками – ни одного моего блюда. Он составил это меню сам, без меня, не спросил, не позвал, не показал заранее. Просто сам все переиначил. Кровь бросилась в лицо, по шее и затылку разлилось жгучее тепло, а потом странное: руки стали очень спокойными.
Как будто все, что копилось дошло до критической точки.
Я положила распечатку обратно на стол. Встала. Развязала фартук, который вешала каждое утро на крючок у входа в кухню, сложила его аккуратно и положила на стол перед Игорем.
– Ищи замену, – выдохнула я. – Заявление на увольнение будет сегодня.
И пошла к выходу – ноги несли сами.
***
Весна перевалила за середину, а потом наступило лето. Я отработала положенный срок: приходила, готовила, молчала. Игорь не подходил.
Устроилась в заводскую столовую на другом конце города. Работа тяжелее, платят скромнее, зато кухня моя и готовлю из своего. Дочке пообещала: справимся, – и она кивнула, потому что доверяла мне.
Когда лето было уже в разгаре, Игорь позвонил.
Потом еще раз, и еще, в тот же вечер. Я не взяла трубку. От Любы потом узнала: постоянники разошлись, выручка просела так, что пришлось сократить рабочие часы. Игорь нанял новых поваров, молодых, согласных гнать брак вместо нормальной еды. Но они не вытянули. Регина продержалась на кухне дольше всех, потом тоже написала заявление и ушла печь торты на заказ из дома.
Мы с Игорем не разговаривали с того дня. Не мирились, не объяснялись и ни разу не извинились, ни он, ни я. Кулинария работает до сих пор, но, говорят, место уже не то.