Роза стояла перед полкой с макаронами и не могла выбрать. Большая пачка, а рядом маленькая. За год она так и не привыкла к маленькой.
Раньше все было понятно: четыреста грамм, говяжий фарш, банка томатной пасты. Анатолий любил макароны по-флотски, Соня – с сыром, и Роза варила на всех. А теперь растерялась
Она взяла большую по привычке.
Дома, в двушке на третьем этаже, Роза поставила чайник и села за стол. Стол был накрыт клеенкой, купленной еще при Анатолии. Клеенка протерлась на его месте, там, где он ставил локти, и Роза каждый раз садилась так, чтобы не видеть это пятно. Потом злилась на себя, вставала и пересаживалась обратно. Потом снова отворачивалась.
Вообще-то, Анатолий не пропал насовсем. Было бы, наверное, проще, если бы пропал, и Роза тут же пугалась этой мысли и крестилась, хотя верующей никогда не была. Анатолий ушел. Тихо, как и жил, собрал чемодан утром, пока Роза была на работе, оставил ключи соседке и позвонил уже с вокзала.
Куда, к кому – не оповестил. Но Роза была уверена, что к женщине. Потому что к кому еще уходят мужики в шестьдесят пять лет? Не в монастырь же.
Соня, дочь, звонила из своей Москвы раз в неделю. Говорила быстро, торопилась:
– Мам, ты как? Ешь нормально? Давление мерила?
Роза отвечала, что все хорошо, что суп сварила, что давление нормальное, что она гуляет. Врала, конечно. Суп варила через раз, давление не мерила с прошлого года, а гуляла от кухни до гостиной и обратно.
Шестьдесят два года – не старость, это понятно. Но и не молодость. Роза тридцать лет проработала инженером на приборном заводе, а когда цех сократили, вышла на пенсию без скандала, по-тихому, как привыкла все делать. Забрала кактус с подоконника, грамоты из шкафчика и больше туда не возвращалась. Тридцать лет чертежи, планерки, чай из термоса в обед. А потом – пустая квартира и макароны, которые не для кого варить…
По вечерам она включала телевизор, не столько смотрела, сколько слушала. Голоса из ящика заполняли кухню, становилось не так тихо, пахло остывшим супом и чуть подгоревшим маслом. Иногда ловила себя на том, что разговаривает вслух.
С кастрюлей, с котом соседским, который приходил мяукать под дверь, с Анатолием, которого не было:
–Ну что, Толя, будешь чай? А, ну да...
Замолкала, опускалась на табуретку и сидела так, пока чайник не остывал.
Часы на левом запястье показывали без четверти восемь. Анатолий подарил их на двадцатилетие свадьбы, хорошие, швейцарские, стоили тогда бешеных денег. Роза носила их каждый день.
***
Как-то к Розе постучала Татьяна из соседней квартиры.
– Слушай, – соседка потерла нос тыльной стороной ладони, – в ДК на Новоселов хор набирают. Народный. Ну, для таких, как мы.
– Для каких – таких? – Роза прищурилась.
– Ну, для свободных, – Татьяна пожала плечами. – Ходить будешь? Два раза в неделю, среда и пятница.
Роза хотела отказаться. Она уже открыла рот, чтобы сказать «какой хор, я петь не умею», но Татьяна перебила:
– Там никто не умеет. Руководительница молодая, терпеливая. Женщины нормальные. Чай пьем после репетиции, болтаем, – она помолчала. – Тебе же все равно делать нечего.
Грубо, конечно, но честно. Роза поджала губы и кивнула.
Первая репетиция прошла кошмарно. Двенадцать женщин разного возраста стояли полукругом в актовом зале. Руководительница – худенькая девочка лет тридцати, в джинсах и кедах – просила «раскрыть диафрагму». Роза не знала, где у нее диафрагма, пела тихо, одними губами, боясь, что голос сорвется или кто-нибудь обернется и посмотрит. Никто не обернулся.
На третью репетицию она пошла сама, без Татьяны. В автобусе держалась за поручень и ловила себя на том, что мурлычет мелодию, которую они разучивали на прошлой неделе.
Женщина, сидящая рядом, покосилась на нее, и Роза замолчала.
Роза всю жизнь варила. Она никогда не считала это талантом. Готовка – это обязанность, как стирка, как глажка, как пришить пуговицу. Но теперь, когда варить стало не для кого, она поймала себя на странном: она все равно придумывала рецепты. Лежала вечером и думала, а если в суп добавить корень сельдерея и немного копченой паприки?
Запоминала – голова у нее была инженерная, цепкая. Потом варила, и кухня пахла так, будто в квартире полно народу. Роза ела одна за столом, на месте Анатолия.
И суп был хорош.
В мае она купила красную кофту. И это было событие, потому что тридцать лет Роза одевалась в бежевое, серое, темно-синее. Анатолий не любил яркое, говорил, что «кричащие цвета – для молодых», и Роза соглашалась, не спорила. А тут зашла в магазин за колготками, увидела кофту – хлопковую, простую, но красную, ярко-красную, маковую, примерила – и взяла.
Потом еще раз померила дома, перед зеркалом в прихожей. Из зеркала смотрела незнакомая женщина: стройная, с длинной косой через плечо, в красном. Роза повернулась боком, одернула кофту и подумала: а ничего так.
Потом испугалась этой мысли и убрала кофту в шкаф. Через два дня достала и надела в хор.
Набережную Трубежа она нашла случайно. Шла из ДК пешком, маршрутку ждать не хотелось, погода была теплая, и вышла к реке. Там была лавочка у старого моста, деревянная, с облупившейся краской. Роза села и просидела час просто так, без телефона, без книги, без дела. Смотрела, как вода течет, как мальчишки бросают камни с берега, как голуби клюют хлеб у ног.
Потом встала и пошла домой, на следующий день пришла снова и через день тоже. К июлю лавочка стала ее, неофициально, конечно, но место было всегда свободно, будто ждало ее.
В августе позвонила Соня.
– Мам, ты как вообще? Я тут подумала, может, приеду на выходные?
– Приезжай, – Роза проговорила спокойнее, чем ожидала.
– Ты чем занимаешься-то? Сидишь одна?
– В хор хожу, – Роза удивилась, как легко это прозвучало.
– Куда?! – удивилась Соня. – В хор? Ты? Серьезно?
– А что такого?
– Нет, ничего. Просто... – Соня не договорила. – Ладно, приеду, расскажешь.
Как-то Роза и другие женщины из хора сидели после репетиции и пили чай. Татьяна сидела рядом и молчала. Потом молвила, ни на кого не глядя:
– А семья тебя просила?
Роза не сразу поняла и переспросила.
– Ну ты все говоришь: я тридцать лет жила для семьи, – Татьяна отхлебнула чай. – А семья-то тебя просила? Жить для нее?
Роза поджала губы и промолчала. Потом ушла, даже не попрощавшись. Ночью лежала и думала, ну что она понимает, эта Татьяна? Как можно просить кого-то жить ради него?
***
Соня приехала в пятницу вечером. Быстрая, шумная, в кроссовках и с рюкзаком, обняла мать и тут же отстранилась, посмотрела внимательно.
– Мам, ты в красном?
– Ну, кофту купила, – Роза одернула край.
– Тебе идет, – Соня стянула кроссовки, бросила рюкзак в прихожей. – Серьезно, мам, я тебя в красном вообще не помню.
На ужин Роза расстаралась, запекла курицу с картошкой, нарезала салат, поставила соленые огурцы. Кухня пахла чесноком и горячим маслом, и от этого запаха казалось, что ничего не изменилось, что сейчас зайдет Анатолий и сядет на свое место.
Соня открыла бутылку вина, привезенную из Москвы. Разлила по бокалам, хрустальным, свадебным, которые Роза доставала два раза в год, на Новый год и на годовщину. Годовщины больше не было, а бокалы стояли в серванте пыльные.
Они сидели на кухне, ели, разговаривали. Роза рассказывала про хор, про руководительницу в кедах, про набережную и лавочку. Соня слушала, задавала вопросы.
А потом после небольшой паузы проговорила:
– Мам… я давно хотела тебе сказать.
Роза насторожилась:
– Ну говори.
– Ты знаешь, что я всю жизнь чувствовала себя виноватой? – Соня не смотрела на мать. – Ты все делала для нас. Рубашки, обеды, поездки к бабушке в деревню. Все. И мне было стыдно. Стыдно жить свою жизнь, потому что ты свою не жила по сути.
– Соня, – Роза выпрямилась, – что ты несешь?
– Подожди, – Соня подняла ладонь. – Папа... Папа не ушел к другой женщине, мам. Нет никакой женщины. Он мне звонил. Он сейчас в Саратове, у брата живет. Он ушел, потому что...
Она сглотнула.
– Потому что с тобой было нечем дышать. Ты любила нас. Но так, будто мы тебе были должны. Каждая твоя выглаженная рубашка – это был счет. Каждый твой суп – это было «я для вас стараюсь».
Розе стало жарко. Лицо вспыхнуло, она сцепила руки на столе.
– Я тридцать лет жизни на вас положила, – тихо проговорила она, – а ты мне говоришь про счет?
– Мам...
– Нет, подожди, – Роза встала.
И вдруг она вспомнила…
Вспомнила, как утром в субботу, в первую субботу после Анатолия, проснулась в семь и не поняла зачем. Будильник не звонил, рубашки гладить не надо, обед готовить некому. Она лежала, потолок был белый, было тихо. И это было невыносимо. А потом, через месяц, через два, тишина перестала быть невыносимой. Она стала просто тишиной.
И Роза вдруг поняла, что хочет суп с паприкой. Что хочет красную кофту. Что хочет петь, пусть плохо, пусть одними губами, но петь.
Она стояла у кухонной двери спиной к дочери. Ладони были мокрые. Во рту пересохло, голова была пустая и ясная одновременно.
– Мам? – Соня позвала тихо.
Роза вернулась и села. Провела пальцем по протертому пятну на клеенке, тому, Анатолия.
– Семья меня не просила, – проговорила она медленно. – Так?
Соня молча смотрела на нее.
– Татьяна, соседка, то же самое говорила. Я тогда обиделась, – Роза помолчала. – Глупая была. Не на нее надо было обижаться.
Они сидели молча. Вино в бокалах так и стояло недопитое. За окном гудел двор, чей-то ребенок кричал, хлопнула дверь подъезда, проехала машина. Обычный вечер.
***
На следующее утро Роза вышла на набережную. Соня еще спала на диване, свернувшись калачиком, как в детстве. Утро было прохладное, пахло мокрой землей и рекой. Роза накинула кофту и отправилась на прогулку.
Лавочка была свободна. Роза села, вытянула ноги и посмотрела на воду. Трубеж тек медленно, лениво, как будто ему некуда было торопиться. И Розе тоже.
Она посидела минут десять, ни о чем не думая. Потом опустила глаза на руки. Часы на запястье тикали себе, как и последние двадцать лет.
Подарок Анатолия, хорошие, нужные, правильные часы.
Роза расстегнула браслет, сняла часы и положила их в карман. Она с шумом выдохнула, запрокинула голову и закрыла глаза. Внутри стало пусто, но не так, как раньше, не так, как в первые месяцы, когда пустота была черная и липкая. Сейчас пустота была чистая, прохладная, как утренний воздух над рекой. Даже не пустота, а просто место, которое ничем пока не заполнено.
Роза открыла глаза, посмотрела на воду и поднялась. Пора было идти, разбудить Соню, поставить чайник, нарезать хлеб. Не по обязанности, а потому что хотелось.
А потом в голову пришло, а если дать понять Анатолию через Соню, что она все поняла? Что она теперь другая. Она же любит его, до сих пор любит…
Может, стоит хотя бы попытаться?