Когда председатель при всей ферме назвал мою фамилию, я еще не знала, что эта бумажка будет камнем преткновения. Путевка к морю – одна на весь колхоз, женщины который год в очередь записывались, а досталась она мне.
Илья на лесоповале до осени, девчонки на каникулах – Дашка, старшая, моя, и Верка, мужнина, от первой жены.
Совсем маленькая была, когда мать потеряла, пришла к нам с материной фотокарточкой в кармане, мать ее на море, молодая, волосы по ветру.
Верка ту карточку до белых складок затерла, под подушку прятала так, будто кто-то отнимет.
Разница в возрасте у девочек была небольшая, два года всего, и они дружили.
В Ракитном нашем лето стояло жаркое, сухое, даже колодец обмелел. Девчонки с утра убегали на речку, и Верка всегда возвращалась позже Дашки.
Я как-то спросила, мол, чего задерживаешься. Она пожала плечами:
– Камешки собираю.
Я тогда мельком подумала: свозить бы обеих к настоящему морю когда-нибудь. Подумала и забыла, потому что утром дойка, вечером огород, а между этим еще что-нибудь.
***
А в субботу мать приехала. Она жила в соседней деревне и всегда входила в нашу калитку, как в собственный двор. Меня в огороде не окликнула, прошла прямиком в дом.
Грузная, в платке набок, в кримпленовом платье – это в такую-то жару. Перстни из самоварного золота на каждом пальце. Ее руки всегда напоминали мне капкан, поставленный на крупного зверя.
Когда я поднялась с грядки и добралась до дома, мать уже стояла у шкафа и копошилась там.
Вытащила сарафан – тот, что я для Верки из старой своей юбки перешила, вечерами за швейной машинкой горбатилась, подгоняла по фигурке.
– Это чье? – она держала сарафан на вытянутой руке, как тряпку.
– Веркино.
– Из своей юбки чужой девахе? – она бросила сарафан на кровать и полезла глубже. – А Дашке что? Обноски?
Неправда это была, и мать знала, что неправда. Но она слышала только себя. Стояла у раскрытого шкафа, перекладывала: Веркино налево, Дашкино направо, считала, загибая пальцы, и выходило у нее всегда так, что Верке больше, а Дашке меньше.
– Вот, гляди, – мать ткнула перстнем в стопку, – колготки ей, носки ей, майка ей. А внучке моей родной вот это?
Она вытянула Дашкину футболку, застиранную, с вытянутым воротом.
– Стыд и позор.
Футболка была домашняя, но мать об этом и знать не желала. Верка в это время кошку гладила у забора. Через окно я видела, как она поворачивает голову к дому, прислушивается. Тонкая, светлая, в Дашкиной перешитой кофте с подвернутыми рукавами, веснушки рассыпаны по носу, серые глаза глядят настороженно.
– Путевка-то кому? – бросила мать, не оборачиваясь.
– Не решила еще.
– А чего решать? Дашка – родная. Или запамятовала, кто дочь, а кто довесок?
Я сердито посмотрела на мать:
– Обе мои дочери, мама. Обе.
Мать хмыкнула. Дашка сидела на крыльце. Когда мать ушла на кухню и загремела чайником, дочка обмолвилась тихо:
– Мам, она камешки таскает с реки. Синие. В жестянке прячет. Говорит, что они как будто бы с моря.
Я только вздохнула.
Перед уходом мать бросила:
– Обе твои, говоришь? Ну-ну. Я с Дашкой сама поговорю.
Когда она ушла, я разложила вещи обратно.
Через пару дней Дашка сказала, что бабушка звонила ей по телефону. О чем они говорили, она не призналась.
***
В сельпо я зашла за солью, а попала на спектакль. Мать, оказывается, опять приехала, не предупредив. Стояла у прилавка, вокруг соседки: баба Шура, почтальонша Катерина, продавщица Люська. Мать говорила на весь магазин, для убедительности помахивая рукой с перстнями:
– Мать родная от своего дитя отвернулась. Из-за приемыша. Дашенька моя, кровиночка, в глаза мне плачет, а этой сарафаны шьют да путевки отдают. Где ж это видано?
Дашка топталась рядом. Мать привела ее для полноты картины, как живую иллюстрацию к своим жалобам. Дочь глядела в пол, уши горели красным. Не плакала, губы стиснула, руки по швам, стояла так, будто хотела провалиться сквозь деревянные половицы прямо в погреб.
Соседки переглядывались. Баба Шура покачала головой, непонятно, кому сочувствуя. Почтальонша отвернулась к полкам.
– Родишь, вырастишь, – продолжала мать, – а дочь чужих детей своим предпочитает… Да где ж такое видано?!
В сельпо пахло хозяйственным мылом и подсолнечным маслом, мухи бились о стекло, а сквозь этот привычный, будничный покой материн голос долбил в уши, не давая спрятаться. Все сельпо смотрело на меня, кто прямо, кто украдкой, кто торопливо отводил глаза, разглядывая банки с горошком на верхней полке.
Мысль была развернуться, уйти, не связываться, переждать, как и всегда. Но Дашка подняла голову и посмотрела на меня с мольбой. «Забери меня отсюда» – читалось в ее глазах.
Я подошла к матери вплотную. Наклонилась, чтобы слышала только она.
– Хватит, мама. Не позорь ни себя, ни внучку.
Мать осеклась. Губы побелели, глаза сузились до щелок.
– Ты мне рот затыкаешь? – шепот вышел свистящий, злой. – Мне?
Я взяла Дашку за руку, вышла на крыльцо. На улице дочка высвободилась, буркнула:
– Мам, ну ладно тебе.
И мы пошли домой. Мать за нами не последовала.
Пыль скрипела под сандалиями, солнце пекло голову, от аромата полыни першило в горле. Я думала о Верке. Ни разу она ничего не попросила за все время, что живет у нас. Ни платья, ни поездки, ни конфеты лишней. Молчит, помогает по хозяйству, грядки полет без напоминаний. Будто извиняется за то, что дышит.
А если ей отдать путевку? Мелькнуло, и я тут же одернула себя. Дашка же родная. Нельзя так… Но мысль уже зацепилась, как репей за подол, и не отпускала.
Вечером мать позвонила. Сообщила, что в субботу утром приедет забрать Дашку на выходные.
***
И приехала. Девочки были во дворе. Дашка качалась на качелях, Верка сидела на чурбаке у сарая, перебирала что-то в руках. Я уже знала что: синие стеклышки из жестяной коробки. Осколки бутылочного стекла, обкатанные рекой до гладкости. Верка раскладывала их на ладони, подносила к солнцу, и они блестели.
Ее личное море, напоминание о матери... Единственное море, какое она знала. Когда другие дети хвастались поездками к бабушкам на юг, Верка молчала, только крепче сжимала свою жестянку.
Мать прошла мимо, даже не глянув в их сторону. Поднялась в дом, мол, за вещами Дашкиными. Я месила тесто на кухне и слышала, как девочки зашли следом. Потом услышала, как мать открывает ящики, двигает что-то, бормочет себе под нос.
Обычные звуки, если не знать мою мать.
И тут послышался крик, тонкий, детский. Я бросила тесто, руки в муке, кинулась в комнату. Шкаф был открыт, а в руках у матери была зажата фотокарточка, на которой была изображена Веркина мать.
Верка застыла у двери, вцепившись обеими руками в свою жестянку. Губы ее тряслись, подбородок ходил ходуном. Рядом с ней стояла Дашка.
– Нечего тут мусор держать, – сказала мать и смяла карточку одной рукой, как обертку, – матери давно нет, а эта все цепляется.
Я глядела на скомканное фото в материных пальцах. Потом подошла к комоду, выдвинула верхний ящик. Путевка лежала под полотенцами, я ее туда сунула, чтоб не мозолила глаза.
Достала путевку, расправила на ладони. Повернулась к матери.
– Вера поедет к морю.
Та удивленно моргнула:
– Ты что несешь?
– Вера поедет. Решено.
– А Дашка?! А родная дочь?! Ополоумела совсем?
Я промолчала, потом разжала материны пальцы, один за другим, забрала карточку, разгладила и вернула Верке. Та не сводила с меня глаз. Тут подала голос Дашка.
– Пусть Верка едет, – молвила она.
Мать обвела нас взглядом, потом махнула рукой и ушла.
Я вышла на крыльцо и села на ступеньку. Ноги ослабли, в голове стало как-то гулко. Верка подошла, присела рядом, тронула мой рукав кончиками пальцев, осторожно, будто боялась, что отдерну, и тихонько вздохнула.
Следом вышла Дашка, села рядом со мной с другой стороны, притулилась. Я обняла их обеих. Обе мои дочери, обе…
Лето кончилось, пришли дожди. Верка вернулась с моря загорелая, с сияющими глазами и с облупленным носом. Она впервые видела настоящее море. Привезла большую ракушку, розоватую, и протянула Дашке. Та приложила к уху, послушала.
– В следующий раз вместе поедем, да же? – молвила Верка, и Дашка улыбнулась ей.
Мать звонит редко. В деревне говорят, она все жалуется всем подряд, что я своих бросила ради чужих. Ну что ж. Пусть жалуется.
Верка поставила ракушку на подоконник. Рядом положила новую карточку, свою: стоит на берегу босиком, щурится от солнца. А мамино фото, расправленное, подклеенное, убрала в жестянку. Стеклышек там больше нет. Вместо них лежат камешки, настоящие, привезенные с моря.