Когда Тоня звонит просто так, она тараторит, перебивает, рассказывает про своих подружек и про мужа, который опять уехал на вахту. А когда ей что-то нужно, она говорит медленно, будто слова выбирает, и обязательно начинает с «Лидочка».
– Лидочка, – начала она. – Тут такое дело…
Я готовила рагу у плиты и уже знала, что сейчас будет. Не знала только сколько.
Антонина, моя младшая сестра, всегда была из другого теста. У нас разница в возрасте всего-то два года, а по ощущениям – целая жизнь. Я учу начальные классы в Пушкино, муж Сережа работает наладчиком на заводе, живем в скромной двушке. Копили на ремонт долго, по чуть-чуть, откладывали с каждой зарплаты.
А Тоня совсем другая, невысокая, крашеная блондинка, вечно в чем-то новеньком. Она наклоняет голову, когда слушает, и кажется, что внимательно.
А на самом деле уже обдумывает, как повернуть разговор к себе.
– Мне нужно перехватить немножко, – проговорила Тоня. – До понедельника. Буквально до понедельника.
«Немножко» было равнозначно всем нашим накоплениям на ремонт. Тоня добавила, что Славик, ее муж, вот-вот пришлет с вахты, и вообще это на пару дней, ну максимум на неделю.
– Лидочка, ну ты же знаешь, я бы не просила, если бы не необходимость, – добавила она.
Сережа тогда посмотрел на меня через кухню и ничего не стал говорить. Только хмыкнул себе под нос. Я перевела сестре деньги в тот же вечер.
***
«Понедельник» не наступил ни через неделю, ни через месяц. К лету я перестала спрашивать. К осени перестала ждать.
А Тоня жила. Жила громко, ярко, со вкусом. На ее страничке стали появляться фотографии: Тоня на юге, Тоня у моря в новом купальнике, Тоня с дочкой в аквапарке. Я листала и ловила себя на мысли, которую гнала прочь: она мне соврала.
Потом она позвонила снова. Просто поболтать. Рассказала про отдых, про дочку, которая пошла во второй класс, и вскользь про то, что Славик присылает «нормально, но все разлетается». Я слушала.
– Тоня, – произнесла я наконец. – Давай определимся со сроком. Мне деньги нужны, я ванную не могу сделать.
– Ой, Лидочка, ну конечно, – затараторила она. – После Нового года точно. Вот Славик приедет, разберемся.
Я положила трубку и уставилась на стену в коридоре. Обои мы клеили давно, и они уже отходили по углам.
***
Мать жила одна в старом доме, и мы с Тоней ездили к ней по очереди. Я – через субботу, на электричке с пересадкой, с банками варенья и пирогами. Тоня – когда получится, но зато с дорогими подарками.
В тот раз мы приехали в один день. Я привезла яблочное повидло, Тоня подарила матери коробку дорогих конфет, крем для лица в красивой упаковке и новый халат. Мягкий, пушистый, с вышивкой на кармане.
Мать развернула подарки на столе и засияла.
– Вот Тонечка, – улыбнулась она. – Всегда порадует. А конфеты мои любимые, ты помнишь, молодец какая…
Она обняла Тоню, погладила по голове, как маленькую. Мое повидло стояло на краю стола, как будто бы незамеченное.
Конечно, я должна была промолчать. Но меня затошнило. Конфеты мамины любимые… Халат пушистый, с вышивкой. Крем в нарядной упаковке… А деньги на все это были потрачены чьи? Уж не мои ли?
Не те ли, которые мы копили на ремонт, а Тоня взяла в долг «до понедельника»?
– Тоня, – проговорила я, – а халат этот, он ведь на мои деньги куплен. Ты помнишь, что ты мне должна?
Тоня наклонила голову по привычке, будто слушает. Потом засмеялась.
– Ой, Лидочка, ну опять ты за свое. Ну при маме-то зачем?
Мать глянула на меня с укором:
– Лида, ну что ты? Девочки, не ссорьтесь.
И обняла Тоню покрепче.
Я замолчала, уехала вечерней электричкой. В вагоне было пусто, я сидела у окна и думала о том, что Тоня даже не запнулась. Не поморщилась. Для нее этого долга просто не существует.
Сережа встретил меня на платформе. Взял сумку, довел до дома, разогрел суп, не произнеся ни слова. А потом, уже вечером, вымолвил негромко:
– Лида, ты ей не сестра. Ты для нее банкомат.
Я хотела возразить, уже набрала воздуху, но не нашла ни одного слова. Потому что он был прав, и оба мы это знали. Я повернулась к стене и лежала так до утра, повторяя про себя это слово – «банкомат». Противное, ржавое, но до боли точное.
А через неделю мать позвонила и позвала на свой день рождения.
– Только не ссорьтесь, девочки, – попросила она. – Пожалуйста. Ради меня.
***
Гостей на мамин день рождения набился полный дом – родня, соседки, мамины подруги. Я принесла свой фирменный пирог с грибами и картошкой, который все хвалили. Надела единственное выходное платье, темное, простое.
Тоня опоздала. Когда она вошла, в комнате стало тесно от ее присутствия – новая шуба, норковая, темная, до колен. По комнате пронесся шелест: «Ой, какая», «Тонечка, красота», «Ну, Славик балует».
Тоня улыбалась, поворачивалась, давала потрогать рукав. Потом скинула шубу на спинку стула, под ней оказалось бордовое платье с глубоким вырезом, тоже, видимо, новое.
И тут я увидела. На платье была приколота мамина брошь. Старая, бабушкина еще, с зеленоватым камешком, на потемневшей от времени застежке.
Эту брошь мать обещала мне давно, еще когда бабушка была жива.
– Это Лидочке, – говорила мать. – Старшей. Как положено.
Я подошла к маме, которая сидела во главе стола с рюмкой наливки.
– Мам, а брошь бабушкина… Ты же мне ее обещала?
Мать отмахнулась. Привычно, легко, как от мухи.
– Ой, Тоня попросила поносить, ей к платью подходит. А тебе-то она зачем? Ты ж не носишь ничего такого.
Вот так… Обещала – и «тебе-то она зачем». Я стояла рядом с матерью в своем темном старом платье и вдруг поняла, что для мамы я всегда буду той, которой «не надо». Которая справится. Которая подождет. Которая не просит, не жалуется, ну и ладно, ну и пусть.
А Тоня – младшенькая, нарядная, с конфетами и объятиями, ей и брошь, и многое другое.
Ладони вдруг стали горячими, по спине прокатился жар. Все встало на свои места. Сережино «банкомат», мамино «тебе-то зачем».
И Тонины яркие появления.
– Красивая шуба, Тоня, – улыбнулась я. – И платье красивое. А брошь на нем прямо идеально сидит.
Тоня улыбнулась, привычно, победно.
– Мама, дорогие гости, я хочу кое-что сказать, – продолжила я и встала. – Тоня должна мне много денег. Взяла давно «до понедельника». Уже сотня понедельников прошла, а я с тех пор не могу ванную комнату отремонтировать. А Тоня… Тоня у нас на юг ездит, шубу купила, маме подарки привозит. На мои деньги.
– Лида! – выдохнула мать. – Я же просила!
– Мама, я молчала, чтобы тебя не расстраивать, – я прямо посмотрела на нее, – но больше я молчать не буду.
Я повернулась к Тоне. Та сидела спокойно, голова по привычке наклонена, но глаза бегали, а улыбка была натянутой.
– Тоня, забирай брошь на здоровье, – усмехнулась я. – Да и деньги тоже. Но сестры у тебя больше нет. Все, точка.
Я услышала, как кто-то ахнул за столом. Мать прижала ладонь к груди. Тоня дернула подбородком, будто хотела ответить, но промолчала.
Я сама испугалась того, что сказала. Но слова уже были произнесены, и забирать их обратно я не стала. Потому что забрать – значит, снова проглотить.
А я проглотила уже столько, что просто давилась.
***
Прошло три месяца. Тоня не звонила, деньги не вернула, ни рубля. Жалуется родне, что я «опозорила ее при маме на дне рождения», и часть родственников теперь здоровается со мной через раз.
Мы взяли кредит, и Сережа сделал ванную комнату сам. Меня ни словом не упрекнул, за что мне стыдно перед ним. Ладно бы, если бы я свои деньги сестре отдала, но там ведь и его накопления были тоже…
Мама иногда просит:
– Лидочка, ну помиритесь, ну вы ведь сестры.
Я молчу. Чтобы помириться, нужно, чтобы кто-то признал, что был неправ. А Тоня считает, что неправа я.
Брошь, кстати, так у нее и осталась.