Я сидел во главе стола и смотрел на салат. Оливье таял в майонезе, потому что теща поставила его на батарею. Говорил ей: не надо греть, Марина Викторовна. Не слушает. Она вообще никого не слушает.
— Владимир, хлеб передай, — сказала тёща, даже не глядя на меня. Смотрела в телефон. Там кто-то плакал в коротком видео.
Я передал хлеб. Тёща взяла корзину, вытряхнула её содержимое на стол. Крошки полетели на скатерть, которую моя жена Надя гладила два часа.
— Мам, ну аккуратнее, — тихо сказала Надя.
— Ничего, постираем, — ответила тёща.
Она сидела справа от меня. Слева сидел шурин Игорь. Ему тридцать два, он работает в каком-то офисе начальником, но что он начальник — непонятно. Потому что к своим родителям он приезжает только жрать. И сегодня приехал. С женой Леной и двумя детьми.
Дети бегали по кухне. Маленький Даня стучал ложкой по батарее. Старшая Даша листала мой телефон. Я оставил его на диване в зале. Даша нашла.
— Дядя Володя, а почему у тебя пароль сто тыщ восемьсот? — спросила Даша.
— Отдай телефон, — сказал я.
— А я уже угадала, — засмеялась Даша и побежала к матери.
Лена сидела на стуле, положив ногу на ногу. Она не помогала накрывать, не убирала, только красила губы за столом. Помада осталась на салфетке, салфетку она бросила в мою тарелку.
— Твои дети, — сказал я Игорю.
— А что дети? Нормальные дети, — ответил Игорь, не оборачиваясь. Он наливал себе коньяк в пластиковый стакан. Стаканы купила Надя. Я предлагал взять обычные, из серванта. Надя сказала: «Не дай бог разобьют, мама расстроится».
Марина Викторовна расстраивалась всегда. Если кто-то не доел её запечённую курицу — расстроилась. Если доел — расстроилась, потому что не оставили на завтра. Если я приходил с работы в восемь — расстраивалась, потому что Надя устала ждать. Если в семь — расстраивалась, потому что я слишком рано, значит, бездельник.
— Володя, — сказала Надя, коснувшись моей руки. — Ты чего молчишь?
— Я слушаю, — ответил я.
— А надо говорить, — вмешалась тёща. — Мужчина должен развлекать гостей.
— Каких гостей? — спросил я. — Это моя семья.
На секунду стало тихо. Я сказал «моя семья». Для тёщи это прозвучало как пощёчина.
— Твоя семья — это мы, — сказала тёща, медленно наклоняясь вперёд. Стол под её грудью скрипнул. — Или ты забыл, кто тебя на ноги поставил?
— Марина Викторовна, меня ставили на ноги мои родители, — сказал я. — Они сейчас в деревне. И их нет за этим столом.
Игорь хмыкнул. Лена подняла глаза от зеркальца.
— Обиделся, что ли? — спросила Лена. — Из-за крошек? Да мы тебе новую скатерть купим.
— Не надо, — сказал я.
— Ой, обиделся, точно обиделся, — засмеялась Лена. — Надя, твой муж обижается как девочка.
Надя не ответила. Она смотрела в свою тарелку, где лежал кусок курицы, который она не ела. Она вообще мало ела. Худела. Хотя худеть ей было некуда.
— Ладно, не ссорьтесь, — примирительно сказал тёща. — Володя, иди с детьми поиграй. А мы тут с девочками обсудим дела.
Я не пошёл. Я остался сидеть. Потому что знал: «дела» — это когда они решают, сколько денег я должен отдать в этот раз.
— Володя, — повторила тёща. — Я сказала, иди.
— Я не собака, — сказал я.
Игорь поперхнулся коньяком. Лена замерла. Тёща положила телефон на стол экраном вниз. Это был знак. Когда она кладёт телефон экраном вниз, значит, начинается серьёзный разговор.
— Надя, — сказала тёща, не глядя на меня. — Ты слышала, что сказал твой муж?
— Мам, не надо, — попросила Надя.
— Нет, надо, — тёща встала. Стол дрогнул. Рюмка Игоря упала, коньяк разлился по скатерти. — Он живёт в моей квартире, ест мою еду, спит на моих простынях, и ещё смеет называть себя не собакой?
— Квартира моя, — сказал я.
— Ипотечная, — уточнила тёща.
— Я плачу.
— А кто тебе первоначальный взнос дал? Я дала! — тёща стукнула ладонью по столу. — Полтора миллиона. Забыл?
Я не забыл. Я помнил каждую копейку. Полтора миллиона от продажи дачи тёщи. Она тогда сказала: «Это подарок молодым». А потом каждый месяц напоминала. Иногда по три раза в неделю.
— Мама, сядь, пожалуйста, — сказала Надя. — У нас праздник.
— Какой праздник? — спросила тёща, но села. — Праздник — когда уважают старших. А тут...
— А тут, — перебил я, — сидят наглые родственники, которые думают только о себе.
Лена ахнула. Даже дети замолчали. Даня замер с ложкой в руке. Даша спряталась за диван.
— Володя, — прошептала Надя. — Зачем ты так?
— А как надо? — спросил я. Спросил громко, потому что внутри уже всё кипело. — Скажи мне, Надя. Как? Как молчать, когда твоя мать считает каждую копейку? Когда твой брат приходит жрать и уносит с собой полхолодильника?
— Я ничего не уношу, — сказал Игорь.
— А прошлый раз? — спросил я. — Помнишь прошлый раз? Ты увёз мой новый пылесос. Сказал, что твой сломался. И не вернул.
— Забыл, — буркнул Игорь.
— А я не забыл.
Тёща молчала. Она смотрела на меня, как на стекло. Сквозь. Будто меня не существует. Только в углах её губ дрожала усмешка.
— Надя, — сказала тёща очень спокойным голосом. — Ты выйдешь за мной на кухню.
— Нет, — сказал я.
— Я не тебя спросила.
— Она никуда не выйдет, — сказал я.
Надя подняла голову. В её глазах стояли слёзы. Не от обиды. От страха. Она боялась, что сейчас начнётся то, что нельзя будет остановить.
— Володя, — сказала Надя, положив руку мне на плечо. — Пожалуйста, не сегодня. Пожалуйста.
Я посмотрел на её руку. Худые пальцы, ободранный лак. Она всегда красила ногти сама, потому что в салоне дорого. Я предлагал — отказывалась. Скатерть гладила два часа, а себя за полгода ни разу не побаловала.
— Хорошо, — сказал я. — Не сегодня.
Тёща усмехнулась. Громко, чтобы все слышали.
— Дрессированный, — сказала она. — Надя, ай да молодец.
Игорь засмеялся. Лена улыбнулась в зеркальце.
Я встал из-за стола. Взял свою тарелку. Хотел уйти на кухню, но передумал. Поставил тарелку обратно. Сел.
— Что, не уйдёшь? — спросил Игорь.
— Не уйду, — ответил я.
— А зря, — сказал Игорь. — Сейчас тост будет. Тебе он точно не понравится.
— Игорь, — одёрнула его Лена.
— Что? Правду нельзя?
— Нельзя, — сказала Лена. — При чужих нельзя.
— А он свой, — усмехнулся Игорь. — Почти.
Надя закрыла глаза. Я видел, как задрожали её ресницы.
Тёща взяла бокал. Встала. Оглядела всех. Как учительница перед контрольной.
— Дорогие мои, — начала она. — Давайте выпьем за семью. За то, что мы вместе. За то, что мы любим друг друга.
— За любовь, — поддержал Игорь.
— За любовь, — повторила тёща. — Но особенно — за тех, кто эту любовь терпит.
Она посмотрела на меня. Прямо. Без стеснения.
— За тебя, зятёк, — сказала тёща. — Терпи дальше. Удачи.
Игорь заржал. Лена закрыла лицо руками, но я видел, что она тоже смеётся.
Я не пил. Сидел с пустыми руками.
И тогда сказала Надя.
Сказала тихо, но так, что услышали все.
— Мам, ты не права, — сказала Надя. — Он не терпит. Он помогает. И мы должны быть благодарны.
— Благодарны? — переспросила тёща. — За что? За то, что он сидит на шее?
— Он ни на чьей шее не сидит, — сказала Надя. — Он платит ипотеку. Он купил мне машину. Он...
— Он, — перебила тёща, — он муж. Он должен.
Надя посмотрела на меня. В её взгляде было что-то новое. Что-то, чего я раньше не видел.
— Володя, — сказала Надя. — Я тебя люблю.
Это было странно. Странно слышать такое за столом, где только что оскорбляли. Я не ответил.
— А знаешь, что я тебе скажу? — продолжила Надя.
— Что? — спросил я.
— Я...
Она замолчала. Сделала вдох. И потом сказала.
— Я взяла кредит. В банке. Триста тысяч.
— Зачем? — спросил я.
— Маме. На ремонт.
Я не расслышал. Не мог расслышать. Потому что в ушах зашумело, как в пустой раковине.
— Что? — переспросил я.
— Маме. На ремонт, — повторила Надя. — И ещё пятьдесят — Лене на курсы. Она хотела курсы маникюра.
— Какие курсы? — спросил я. — Она три года сидит дома.
— А вот и не сижу, — обиделась Лена. — Я детей воспитываю.
— Триста плюс пятьдесят, — сказал я. — Триста пятьдесят тысяч.
— Да, — кивнула Надя. — И ещё... И ещё сто я заняла Игорю. На зимнюю резину.
— Ты взяла кредит на четыреста пятьдесят тысяч? — спросил я.
— Четыреста пятьдесят, — подтвердил Игорь. — У неё хорошая ставка.
— Какую ставку? — спросил я. — Какую ставку, Игорь? У неё зарплата сорок тысяч!
— А ты поможешь, — спокойно сказала тёща. — Ты же муж. Поможешь.
Я открыл рот. Хотел сказать: «Вы с ума сошли».
Но не сказал. Не смог.
Потому что потерял дар речи.
Я сидел и смотрел на Надю. Она смотрела в стол. Её пальцы мяли край скатерти, там, где пятно от коньяка. Пятно расплывалось, становилось похожим на кляксу. Надя мяла эту кляксу, будто хотела стереть. Не стиралось.
— Четыреста пятьдесят тысяч, — повторил я. Голос вернулся, но какой-то чужой. Будто не я говорю, а кто-то за меня. — Ты взяла кредит без моего согласия?
— Я хотела сказать, — прошептала Надя. — Всё хотела. Но боялась.
— Кого боялась? Меня? — спросил я.
— Тебя, — сказала Надя. — И маму. И всех.
— Меня боялась? — спросил я снова. — Надя, я тебя ни разу пальцем не тронул.
— Не в этом дело, — сказала Надя. — Ты бы начал спорить. А они бы обиделись.
Тёща сидела с ровной спиной. Она не выглядела виноватой. Она выглядела победительницей. Как будто только что защитила диссертацию.
— Надя, ты бы объяснила нормально, — сказала тёща. — Володя, мы не хотели тебя обманывать. Мы хотели как лучше.
— Лучше? — спросил я. — Для кого лучше?
— Для семьи, — ответила тёща. — У нас в ванной плесень. Ты что, не видел?
— Видел, — сказал я. — Я предлагал вызвать бригаду. Сказал, заплачу. Вы отказались.
— Потому что твоя бригада берёт дорого, — сказал Игорь. — А мама нашла ребят, они дёшево делают. За наличку.
— За наличку без договора? — спросил я.
— А какая разница? — спросила Лена. — Сделают и сделают.
— Разница, — сказал я, — в том, что если они криво сделают, вы не предъявите. А если что-то случится с ними на объекте, вы ответите.
— Не каркай, — сказала тёща. — У меня всё схвачено.
Я посмотрел на Надю. Она всё ещё мяла скатерть. Её плечи дрожали. Мне захотелось встать, обнять её и сказать, что всё будет хорошо. Но я не мог. Потому что не было хорошо. Было мерзко.
— Надя, — сказал я как можно спокойнее. — Кредит оформлен на тебя?
— На меня, — кивнула Надя.
— Договор читала?
— Читала.
— Процентная ставка какая?
— Двадцать два, — прошептала Надя.
У меня заныло под ложечкой. Двадцать два процента годовых. Четыреста пятьдесят тысяч. Сорок тысяч зарплаты.
— На какой срок? — спросил я.
— На три года, — сказала Надя. — По шестнадцать тысяч в месяц.
— Шестнадцать, — повторил я. — Половина твоей зарплаты.
— Не половина, — вмешалась тёща. — Ты же помогаешь. Ты муж. Значит, будешь платить.
— Я и так плачу, — сказал я. — Ипотека двадцать три тысячи. Коммуналка шесть. Машина страховка, бензин. Еда. Вы что, считаете, что я из воздуха беру?
— А кто тебе первоначальный взнос дал? — снова спросила тёща. — Я дала. Полтора миллиона.
— Я их отдам, — сказал я. — Отдам, когда продадим квартиру.
— Ах, продадим? — тёща вскинулась. — Это не твоя квартира. Это моими деньгами купленная.
— Записанная на меня, — сказал я.
— А ты, — тёща ткнула в меня пальцем, — ты никто. Женился, залез в семью, теперь командуешь.
— Я не командую, — сказал я. — Я пытаюсь понять, как мы будем жить.
— Обычно жить будем, — сказал Игорь. — Работать надо больше.
— Я работаю на двух работах, — сказал я. — Ты на одной. И то полдня в телефоне сидишь.
Игорь поднялся. Стул отлетел к стене. Дети испугались. Даня заплакал. Лена схватила сына на руки, зашипела на Игоря.
— Сядь, — сказал я.
— Ты кому сказал? — спросил Игорь.
— Тебе сказал, сядь.
Игорь постоял секунду. Посмотрел на мать. Мать кивнула. Игорь сел. Но сел не на свой стул, а на другой, ближе к выходу. Будто готов был уйти в любой момент.
— Володя, не ссорься с братом, — устало сказала Надя. — Он хороший.
— Он занял у тебя сто тысяч на зимнюю резину, — сказал я. — На прошлую зиму.
— На эту, — поправил Игорь. — На эту зиму.
— Сейчас июнь, — сказал я. — Какая резина?
— Цены поднимут, — сказал Игорь. — Надо брать заранее.
— А отдавать когда?
— Отдам, — сказал Игорь. — Ты не лезь. Я с сестрой разберусь.
— Твоя сестра — моя жена, — сказал я. — Я лезу, потому что это мои деньги тоже.
— Твои? — переспросила Лена. — А что ты принёс в эту семью, кроме долгов?
— Я принёс, — сказал я, — себя. Всё, что у меня есть. А вы принесли только руки, которые тянут.
Тёща поперхнулась. Она запила водой из своего бокала, но вода попала не в горло, а в дыхало. Тёща закашлялась. Надя подскочила, начала стучать ей по спине.
— Не тронь, — прохрипела тёща. — Сама.
— Мам, не кипятись, — сказала Надя. — Володя, извинись.
— За что? — спросил я.
— За то, что оскорбил маму, — сказала Надя.
— Я не оскорблял. Я сказал правду. Вы все тянете. Я один. Я пашу. Я вожу вашего Даню в школу по утрам, потому что Игорь спит. Я помогал Лене собирать документы на пособие. Я купил Даше телефон, когда твой, Игорь, разбил свой и сказал, что денег нет.
— Никто тебя не просил, — сказал Игорь.
— А кто просил? — спросил я. — Никто. Я сам. Потому что думал, что мы семья. А вы — сборище.
Я не договорил. Надя стукнула кулаком по столу. Стукнула так, что подпрыгнули тарелки. Бокал Игоря, который уже стоял на полу, покатился под стол.
— Хватит! — закричала Надя. — Хватит, Володя! Ты не лучше!
Я замолчал. Смотрел на неё. На красные пятна на щеках. На дрожащие губы. Она никогда так не кричала. Никогда.
— Я не лучше? — переспросил я.
— Нет, — сказала Надя. — Ты такой же. Ты считаешь каждую копейку. Ты напоминаешь мне каждый день, что платишь ипотеку. Ты не даёшь мне купить новую кофту.
— Потому что у нас нет лишних денег, — сказал я.
— А у кого они есть? — спросила Надя. — У твоих родителей в деревне? Они на пенсии живут. А мои живут здесь и тоже хотят нормально.
— Твоя мама получает пенсию тридцать тысяч, — сказал я. — Это больше, чем мои родители вдвоём.
— А ты бы променял свою маму на мою? — спросила тёща.
— Не провоцируй, — сказал я.
— Я не провоцирую, — ответила тёща. — Я спрашиваю. Ты бы хотел, чтобы я умерла?
— Господи, — выдохнул я. — Никто не хочет, чтобы ты умирала. Я хочу, чтобы вы перестали жить за мой счёт.
— За твой счёт? — тёща встала. В этот раз медленно. Тяжело. Как поднимают штангу. — Слушай меня, Владимир. Пока я жива, ты будешь кормить мою семью. Потому что Надя — моя дочь. А ты пришёл в наш дом. И если тебе не нравится — иди вон.
— Мама, — тихо сказала Надя. — Не надо.
— Надя, молчи, — сказала тёща. — Ты сделала правильный выбор, когда взяла кредит. Ты помогла семье. А если этот... этот... — она посмотрела на меня, — не хочет помогать, значит, он нам не нужен.
— Марина Викторовна, — сказал я. — Вы переходите границы.
— Какие границы? — спросила она. — Ты мне не начальник. Ты мне зять. И зять плохой.
— Мама, — повторила Надя. Она плакала. Слёзы текли по щекам, она не вытирала. — Мама, пожалуйста.
— Надя, — сказал я, — я сейчас уйду. Уйду, чтобы не наделать глупостей.
— Иди, — сказала тёща. — Иди, нищий. Иди, пока я полицию не вызвала.
— На каком основании? — спросил я.
— Ты угрожал моему сыну, — сказала тёща. — Игорь, он тебе угрожал?
— Угрожал, — сказал Игорь, не глядя на меня.
— Слышал? — спросила тёща. — Свидетели есть.
Я засмеялся. Сам не ожидал. Просто вырвалось. Громко, нервно, некрасиво.
— Свидетели? — спросил я. — Да вы все сговорились. Вы просто хотите, чтобы я платил и молчал.
— А ты плати и молчи, — сказала Лена. — Мужчины так делают.
— Лена, ты замужем за Игорем, — сказал я. — Который у тебя ничего не делает.
— Зато не оскорбляет мою маму, — сказала Лена.
— Твоя мама живёт в другом городе, — сказал я. — И ты её видишь раз в год.
— А ты бы свою мать сюда привёз, — сказала тёща. — Пусть посмотрит, как сынок живёт. Как на шее у тёщи висит.
— Моя мать, — сказал я, — не полезет в чужую семью.
— Это не чужая, — сказала Надя. — Это моя семья.
— А я? — спросил я.
Надя молчала. Долго. Очень долго.
— Ты тоже, — сказала она наконец. — Но ты должен понять. Мама старенькая. Ей нужна помощь.
— Ей нужен ремонт в ванной, — сказал я. — И это всё.
— И это всё, — кивнула Надя.
— А кредит на триста тысяч? — спросил я. — Это тоже ремонт?
— Кредит, — сказала тёща, — на маникюрные курсы Лены и на резину Игоря. Но мы отдадим.
— Чем? — спросил я. — Чем вы отдадите?
— Как-нибудь, — сказала тёща. — Не твоё дело.
— Моё, — сказал я. — Потому что если вы не отдадите, платить будет Надя. А значит, и я.
Игорь встал. Подошёл ко мне. Встал так близко, что я чувствовал запах коньяка и сигарет.
— Ты, — сказал он тихо, — сейчас закроешь рот. И поймёшь одно. Мы — кровь. А ты — мясо. Мясо кончится — мы купим новое.
— Ты мне угрожаешь? — спросил я.
— Предупреждаю, — сказал Игорь.
— Игорь, отойди, — сказал я. — Отойди, пока цел.
— Что ты мне сделаешь? — спросил Игорь. — Полицию вызовешь? А кто поверит? У нас свидетели.
— Какие свидетели? — спросил я.
— Все, — Игорь обвёл рукой комнату. — Мама, Лена, дети. Надя. Ты один.
Я посмотрел на Надю. Она плакала. Но не заступалась. Ни за меня, ни за брата. Стояла и плакала.
— Надя, — сказал я. — Ты с ними?
Она не ответила.
— Надя, я тебя спрашиваю, — повторил я. — Ты с ними или со мной?
— Не ставь меня перед выбором, — прошептала Надя.
— Он уже поставил, — сказала тёща. — Так что отвечай, дочь. Ты с нами или с этим?
Надя закрыла лицо руками. Всхлипнула. Громко, как ребёнок.
Снаружи за окном стемнело. Мы не заметили, как прошёл вечер. Где-то на кухне тикала микроволновка. Даня уснул на руках у Лены. Даша листала уже не мой телефон, а мамин.
Тишина висела такая, что было слышно, как муха бьётся о стекло.
— Я... — начала Надя. — Я...
— Давай, дочка, — подбодрила тёща.
— Я с вами, — сказала Надя. — С мамой.
Я услышал. Но не поверил. Переспросил:
— Что?
— Я сказала, с мамой, — повторила Надя громче. — Мама меня родила. Мама меня вырастила. А ты... Ты чужой.
— Чужой? — спросил я.
— Да, чужой, — сказала Надя. — И я взяла этот кредит потому, что ты жадный. Потому что ты не дал бы денег на ремонт. А маме нужно.
— Я не жадный, — сказал я. — Я экономный. Потому что у нас ребёнок может родиться. Потому что надо откладывать.
— У нас не родится, — сказала Надя. — Потому что ты не хочешь.
— Я хочу, — сказал я. — Но мы не потянем.
— А я хочу, — сказала Надя. — А ты думаешь только о деньгах.
— Конечно, о деньгах, — сказал я. — Потому что их нет.
— Были бы, если бы ты не был неудачником, — сказал Игорь.
Я повернулся к нему. Посмотрел в глаза. Увидел там страх. Он боялся. Но виду не показывал.
— Неудачник, говоришь? — спросил я.
— Неудачник, — повторил Игорь.
— Ладно, — сказал я. — Ладно.
Я выдохнул. Потом вдохнул. Потом встал. Взял со стола свой паспорт, который всегда держал в кармане куртки, а куртка висела на спинке стула. Паспорт был на месте.
— Вы все, — сказал я, — услышите меня. Я ухожу. Не потому, что вы меня выгнали. А потому, что здесь нечем дышать.
— Иди, — сказала тёща. — Иди, мы без тебя проживём.
— Проживёте, — сказал я. — Но квартиру я не отдам. Ипотека на мне. И я буду её платить. А вы будете жить по моим правилам.
— Каким правилам? — спросила тёща.
— А таким, — сказал я. — Никаких гостей без предупреждения. Никаких кредитов за мой счёт. И вы, Марина Викторовна, съедете в течение месяца.
— Ты не имеешь права, — сказала тёща.
— Имею, — сказал я. — Квартира моя. По документам.
— А деньги? — спросила тёща. — Мои полтора миллиона?
— А вы подавайте в суд, — сказал я. — Если докажете, что это был не подарок.
Тёща побагровела. Надя вскрикнула.
— Ты не посмеешь, — сказала Надя.
— Посмею, — сказал я. — Ты сделала свой выбор. Я сделаю свой.
Я пошёл к выходу. У двери обернулся.
— И ещё, — сказал я. — Кредит на четыреста пятьдесят тысяч. Если он оформлен без моего согласия, я могу подать в суд. Потому что это совместно нажитое имущество. И ты, Надя, не имела права распоряжаться им единолично.
— Ты не подашь, — сказала Надя. — Ты не такой.
— Не такой? — спросил я. — А какой?
— Ты добрый, — сказала Надя. — Ты простишь.
— Сегодня, — сказал я, — я проспал доброту.
Я открыл дверь. За спиной услышал голос тёщи:
— Сволочь. Тварь неблагодарная.
Я не обернулся. Вышел в подъезд. Сел на ступеньки.
В голове гудело. Язык не ворочался. Я хотел сказать ещё что-то, но не мог. Только сидел и смотрел на свои руки. Они дрожали.
Дар речи пропал. Совсем.
Я сидел и смотрел на Надю. Она смотрела в стол. Её пальцы мяли край скатерти, там, где пятно от коньяка. Пятно расплывалось, становилось похожим на кляксу. Надя мяла эту кляксу, будто хотела стереть. Не стиралось.
— Четыреста пятьдесят тысяч, — повторил я. Голос вернулся, но какой-то чужой. Будто не я говорю, а кто-то за меня. — Ты взяла кредит без моего согласия?
— Я хотела сказать, — прошептала Надя. — Всё хотела. Но боялась.
— Кого боялась? Меня? — спросил я.
— Тебя, — сказала Надя. — И маму. И всех.
— Меня боялась? — спросил я снова. — Надя, я тебя ни разу пальцем не тронул.
— Не в этом дело, — сказала Надя. — Ты бы начал спорить. А они бы обиделись.
Тёща сидела с ровной спиной. Она не выглядела виноватой. Она выглядела победительницей. Как будто только что защитила диссертацию.
— Надя, ты бы объяснила нормально, — сказала тёща. — Володя, мы не хотели тебя обманывать. Мы хотели как лучше.
— Лучше? — спросил я. — Для кого лучше?
— Для семьи, — ответила тёща. — У нас в ванной плесень. Ты что, не видел?
— Видел, — сказал я. — Я предлагал вызвать бригаду. Сказал, заплачу. Вы отказались.
— Потому что твоя бригада берёт дорого, — сказал Игорь. — А мама нашла ребят, они дёшево делают. За наличку.
— За наличку без договора? — спросил я.
— А какая разница? — спросила Лена. — Сделают и сделают.
— Разница, — сказал я, — в том, что если они криво сделают, вы не предъявите. А если что-то случится с ними на объекте, вы ответите.
— Не каркай, — сказала тёща. — У меня всё схвачено.
Я посмотрел на Надю. Она всё ещё мяла скатерть. Её плечи дрожали. Мне захотелось встать, обнять её и сказать, что всё будет хорошо. Но я не мог. Потому что не было хорошо. Было мерзко.
— Надя, — сказал я как можно спокойнее. — Кредит оформлен на тебя?
— На меня, — кивнула Надя.
— Договор читала?
— Читала.
— Процентная ставка какая?
— Двадцать два, — прошептала Надя.
У меня заныло под ложечкой. Двадцать два процента годовых. Четыреста пятьдесят тысяч. Сорок тысяч зарплаты.
— На какой срок? — спросил я.
— На три года, — сказала Надя. — По шестнадцать тысяч в месяц.
— Шестнадцать, — повторил я. — Половина твоей зарплаты.
— Не половина, — вмешалась тёща. — Ты же помогаешь. Ты муж. Значит, будешь платить.
— Я и так плачу, — сказал я. — Ипотека двадцать три тысячи. Коммуналка шесть. Машина страховка, бензин. Еда. Вы что, считаете, что я из воздуха беру?
— А кто тебе первоначальный взнос дал? — снова спросила тёща. — Я дала. Полтора миллиона.
— Я их отдам, — сказал я. — Отдам, когда продадим квартиру.
— Ах, продадим? — тёща вскинулась. — Это не твоя квартира. Это моими деньгами купленная.
— Записанная на меня, — сказал я.
— А ты, — тёща ткнула в меня пальцем, — ты никто. Женился, залез в семью, теперь командуешь.
— Я не командую, — сказал я. — Я пытаюсь понять, как мы будем жить.
— Обычно жить будем, — сказал Игорь. — Работать надо больше.
— Я работаю на двух работах, — сказал я. — Ты на одной. И то полдня в телефоне сидишь.
Игорь поднялся. Стул отлетел к стене. Дети испугались. Даня заплакал. Лена схватила сына на руки, зашипела на Игоря.
— Сядь, — сказал я.
— Ты кому сказал? — спросил Игорь.
— Тебе сказал, сядь.
Игорь постоял секунду. Посмотрел на мать. Мать кивнула. Игорь сел. Но сел не на свой стул, а на другой, ближе к выходу. Будто готов был уйти в любой момент.
— Володя, не ссорься с братом, — устало сказала Надя. — Он хороший.
— Он занял у тебя сто тысяч на зимнюю резину, — сказал я. — На прошлую зиму.
— На эту, — поправил Игорь. — На эту зиму.
— Сейчас июнь, — сказал я. — Какая резина?
— Цены поднимут, — сказал Игорь. — Надо брать заранее.
— А отдавать когда?
— Отдам, — сказал Игорь. — Ты не лезь. Я с сестрой разберусь.
— Твоя сестра — моя жена, — сказал я. — Я лезу, потому что это мои деньги тоже.
— Твои? — переспросила Лена. — А что ты принёс в эту семью, кроме долгов?
— Я принёс, — сказал я, — себя. Всё, что у меня есть. А вы принесли только руки, которые тянут.
Тёща поперхнулась. Она запила водой из своего бокала, но вода попала не в горло, а в дыхало. Тёща закашлялась. Надя подскочила, начала стучать ей по спине.
— Не тронь, — прохрипела тёща. — Сама.
— Мам, не кипятись, — сказала Надя. — Володя, извинись.
— За что? — спросил я.
— За то, что оскорбил маму, — сказала Надя.
— Я не оскорблял. Я сказал правду. Вы все тянете. Я один. Я пашу. Я вожу вашего Даню в школу по утрам, потому что Игорь спит. Я помогал Лене собирать документы на пособие. Я купил Даше телефон, когда твой, Игорь, разбил свой и сказал, что денег нет.
— Никто тебя не просил, — сказал Игорь.
— А кто просил? — спросил я. — Никто. Я сам. Потому что думал, что мы семья. А вы — сборище.
Я не договорил. Надя стукнула кулаком по столу. Стукнула так, что подпрыгнули тарелки. Бокал Игоря, который уже стоял на полу, покатился под стол.
— Хватит! — закричала Надя. — Хватит, Володя! Ты не лучше!
Я замолчал. Смотрел на неё. На красные пятна на щеках. На дрожащие губы. Она никогда так не кричала. Никогда.
— Я не лучше? — переспросил я.
— Нет, — сказала Надя. — Ты такой же. Ты считаешь каждую копейку. Ты напоминаешь мне каждый день, что платишь ипотеку. Ты не даёшь мне купить новую кофту.
— Потому что у нас нет лишних денег, — сказал я.
— А у кого они есть? — спросила Надя. — У твоих родителей в деревне? Они на пенсии живут. А мои живут здесь и тоже хотят нормально.
— Твоя мама получает пенсию тридцать тысяч, — сказал я. — Это больше, чем мои родители вдвоём.
— А ты бы променял свою маму на мою? — спросила тёща.
— Не провоцируй, — сказал я.
— Я не провоцирую, — ответила тёща. — Я спрашиваю. Ты бы хотел, чтобы я умерла?
— Господи, — выдохнул я. — Никто не хочет, чтобы ты умирала. Я хочу, чтобы вы перестали жить за мой счёт.
— За твой счёт? — тёща встала. В этот раз медленно. Тяжело. Как поднимают штангу. — Слушай меня, Владимир. Пока я жива, ты будешь кормить мою семью. Потому что Надя — моя дочь. А ты пришёл в наш дом. И если тебе не нравится — иди вон.
— Мама, — тихо сказала Надя. — Не надо.
— Надя, молчи, — сказала тёща. — Ты сделала правильный выбор, когда взяла кредит. Ты помогла семье. А если этот... этот... — она посмотрела на меня, — не хочет помогать, значит, он нам не нужен.
— Марина Викторовна, — сказал я. — Вы переходите границы.
— Какие границы? — спросила она. — Ты мне не начальник. Ты мне зять. И зять плохой.
— Мама, — повторила Надя. Она плакала. Слёзы текли по щекам, она не вытирала. — Мама, пожалуйста.
— Надя, — сказал я, — я сейчас уйду. Уйду, чтобы не наделать глупостей.
— Иди, — сказала тёща. — Иди, нищий. Иди, пока я полицию не вызвала.
— На каком основании? — спросил я.
— Ты угрожал моему сыну, — сказала тёща. — Игорь, он тебе угрожал?
— Угрожал, — сказал Игорь, не глядя на меня.
— Слышал? — спросила тёща. — Свидетели есть.
Я засмеялся. Сам не ожидал. Просто вырвалось. Громко, нервно, некрасиво.
— Свидетели? — спросил я. — Да вы все сговорились. Вы просто хотите, чтобы я платил и молчал.
— А ты плати и молчи, — сказала Лена. — Мужчины так делают.
— Лена, ты замужем за Игорем, — сказал я. — Который у тебя ничего не делает.
— Зато не оскорбляет мою маму, — сказала Лена.
— Твоя мама живёт в другом городе, — сказал я. — И ты её видишь раз в год.
— А ты бы свою мать сюда привёз, — сказала тёща. — Пусть посмотрит, как сынок живёт. Как на шее у тёщи висит.
— Моя мать, — сказал я, — не полезет в чужую семью.
— Это не чужая, — сказала Надя. — Это моя семья.
— А я? — спросил я.
Надя молчала. Долго. Очень долго.
— Ты тоже, — сказала она наконец. — Но ты должен понять. Мама старенькая. Ей нужна помощь.
— Ей нужен ремонт в ванной, — сказал я. — И это всё.
— И это всё, — кивнула Надя.
— А кредит на триста тысяч? — спросил я. — Это тоже ремонт?
— Кредит, — сказала тёща, — на маникюрные курсы Лены и на резину Игоря. Но мы отдадим.
— Чем? — спросил я. — Чем вы отдадите?
— Как-нибудь, — сказала тёща. — Не твоё дело.
— Моё, — сказал я. — Потому что если вы не отдадите, платить будет Надя. А значит, и я.
Игорь встал. Подошёл ко мне. Встал так близко, что я чувствовал запах коньяка и сигарет.
— Ты, — сказал он тихо, — сейчас закроешь рот. И поймёшь одно. Мы — кровь. А ты — мясо. Мясо кончится — мы купим новое.
— Ты мне угрожаешь? — спросил я.
— Предупреждаю, — сказал Игорь.
— Игорь, отойди, — сказал я. — Отойди, пока цел.
— Что ты мне сделаешь? — спросил Игорь. — Полицию вызовешь? А кто поверит? У нас свидетели.
— Какие свидетели? — спросил я.
— Все, — Игорь обвёл рукой комнату. — Мама, Лена, дети. Надя. Ты один.
Я посмотрел на Надю. Она плакала. Но не заступалась. Ни за меня, ни за брата. Стояла и плакала.
— Надя, — сказал я. — Ты с ними?
Она не ответила.
— Надя, я тебя спрашиваю, — повторил я. — Ты с ними или со мной?
— Не ставь меня перед выбором, — прошептала Надя.
— Он уже поставил, — сказала тёща. — Так что отвечай, дочь. Ты с нами или с этим?
Надя закрыла лицо руками. Всхлипнула. Громко, как ребёнок.
Снаружи за окном стемнело. Мы не заметили, как прошёл вечер. Где-то на кухне тикала микроволновка. Даня уснул на руках у Лены. Даша листала уже не мой телефон, а мамин.
Тишина висела такая, что было слышно, как муха бьётся о стекло.
— Я... — начала Надя. — Я...
— Давай, дочка, — подбодрила тёща.
— Я с вами, — сказала Надя. — С мамой.
Я услышал. Но не поверил. Переспросил:
— Что?
— Я сказала, с мамой, — повторила Надя громче. — Мама меня родила. Мама меня вырастила. А ты... Ты чужой.
— Чужой? — спросил я.
— Да, чужой, — сказала Надя. — И я взяла этот кредит потому, что ты жадный. Потому что ты не дал бы денег на ремонт. А маме нужно.
— Я не жадный, — сказал я. — Я экономный. Потому что у нас ребёнок может родиться. Потому что надо откладывать.
— У нас не родится, — сказала Надя. — Потому что ты не хочешь.
— Я хочу, — сказал я. — Но мы не потянем.
— А я хочу, — сказала Надя. — А ты думаешь только о деньгах.
— Конечно, о деньгах, — сказал я. — Потому что их нет.
— Были бы, если бы ты не был неудачником, — сказал Игорь.
Я повернулся к нему. Посмотрел в глаза. Увидел там страх. Он боялся. Но виду не показывал.
— Неудачник, говоришь? — спросил я.
— Неудачник, — повторил Игорь.
— Ладно, — сказал я. — Ладно.
Я выдохнул. Потом вдохнул. Потом встал. Взял со стола свой паспорт, который всегда держал в кармане куртки, а куртка висела на спинке стула. Паспорт был на месте.
— Вы все, — сказал я, — услышите меня. Я ухожу. Не потому, что вы меня выгнали. А потому, что здесь нечем дышать.
— Иди, — сказала тёща. — Иди, мы без тебя проживём.
— Проживёте, — сказал я. — Но квартиру я не отдам. Ипотека на мне. И я буду её платить. А вы будете жить по моим правилам.
— Каким правилам? — спросила тёща.
— А таким, — сказал я. — Никаких гостей без предупреждения. Никаких кредитов за мой счёт. И вы, Марина Викторовна, съедете в течение месяца.
— Ты не имеешь права, — сказала тёща.
— Имею, — сказал я. — Квартира моя. По документам.
— А деньги? — спросила тёща. — Мои полтора миллиона?
— А вы подавайте в суд, — сказал я. — Если докажете, что это был не подарок.
Тёща побагровела. Надя вскрикнула.
— Ты не посмеешь, — сказала Надя.
— Посмею, — сказал я. — Ты сделала свой выбор. Я сделаю свой.
Я пошёл к выходу. У двери обернулся.
— И ещё, — сказал я. — Кредит на четыреста пятьдесят тысяч. Если он оформлен без моего согласия, я могу подать в суд. Потому что это совместно нажитое имущество. И ты, Надя, не имела права распоряжаться им единолично.
— Ты не подашь, — сказала Надя. — Ты не такой.
— Не такой? — спросил я. — А какой?
— Ты добрый, — сказала Надя. — Ты простишь.
— Сегодня, — сказал я, — я проспал доброту.
Я открыл дверь. За спиной услышал голос тёщи:
— Сволочь. Тварь неблагодарная.
Я не обернулся. Вышел в подъезд. Сел на ступеньки.
В голове гудело. Язык не ворочался. Я хотел сказать ещё что-то, но не мог. Только сидел и смотрел на свои руки. Они дрожали.
Дар речи пропал. Совсем.
Я сидел на холодных ступеньках в подъезде. Голова была пустая. Язык не слушался. Я пытался сказать что-то вслух, но из горла выходило только сипение. Как у старого динамика. Надя говорила, что я добрый. Надя ошиблась. Добрый бы заплакал. А я сидел и смотрел на свои ботинки. На одном шнурок развязался. Я хотел завязать, но пальцы не слушались. Дрожали.
Сверху, с лестничной клетки, донёсся голос Игоря. Он кричал кому-то в телефон. Я не разбирал слов, только интонации. Злые. Потом хлопнула дверь. Наша дверь. Игорь вышел на площадку. Увидел меня. Усмехнулся.
— Сидишь, царь природы? — спросил он.
Я промолчал. Не мог говорить.
— Язык проглотил? — спросил Игорь. — Испугался?
Я покачал головой. Игорь подошёл ближе. Встал надо мной, загородил лампочку. Стало темно.
— Слушай сюда, — сказал Игорь. — Ты сейчас встанешь, зайдёшь обратно и извинишься перед мамой.
Я снова покачал головой.
— Нет? — переспросил Игорь. — А что тогда? Полицию вызовешь? Давай, вызывай. Я скажу, что ты угрожал ножом.
— Каким ножом? — просипел я.
— А вот этим, — Игорь достал из кармана кухонный нож. Обычный, для хлеба. С зазубринами. — Я его сейчас отнесу на кухню, положу на стол. А потом скажу ментам, что ты им размахивал. У нас свидетели.
Я посмотрел на нож. Потом на Игоря. Он улыбался. Широко. Как ребёнок, который придумал классную шутку.
— Ты псих, — сказал я.
— Нет, — сказал Игорь. — Я реалист. Ты уйдёшь — мама расстроится. У мамы давление. Если мама расстроится, она может умереть. А если мама умрёт, то ты будешь виноват. Понял?
— Это шантаж, — сказал я.
— Это забота, — ответил Игорь. — О матери. Ты просто не понимаешь.
Он сунул нож обратно в карман. Достал сигарету. Прикурил. Выдохнул дым мне в лицо.
— Владимир, — сказал он уже спокойно. — Ты хороший мужик. Но ты не наш. Ты чужой. И чужим здесь не место. Надя — наша. Она всегда будет с нами. Потому что мы — родная кровь. А ты... Ты заработаешь ещё. Найдёшь другую. А эту квартиру оставишь нам. По-хорошему.
— Квартира моя, — сказал я.
— А первоначальный взнос? — спросил Игорь. — Мамин.
— Подарок, — сказал я. — В день свадьбы.
— А ты докажи, — сказал Игорь. — Расписка есть? Нет. А мы найдём свидетелей, которые скажут, что ты выпросил эти деньги. Что мама заняла тебе на похороны отца.
— Мой отец жив, — сказал я.
— А свидетели не знают, — усмехнулся Игорь. — Им всё равно. Они скажут, что надо.
Я попытался встать. Ноги затекли. Я опёрся на перила, поднялся. Игорь стоял, не двигаясь. Он был выше меня. На полголовы. И шире в плечах. Но я не боялся. Страха не было. Была тошнота.
— Игорь, — сказал я. — Если ты сейчас не уйдёшь, я действительно вызову полицию.
— Вызывай, — сказал Игорь. — А я пока позвоню своему знакомому. Он в участке работает. Скажет, что ты буйный. Что тебя надо забрать.
— За что? — спросил я.
— За дебош, — сказал Игорь. — За угрозы. Ты же на меня руку хотел поднять. Я испугался. Пришлось нож достать, чтобы защититься.
— Ты сам достал нож, — сказал я.
— А кто поверит? — спросил Игорь. — Ты один. А нас много.
Я посмотрел на дверь квартиры. Она была приоткрыта. Я видел кусочек коридора. Там стояла Лена. Смотрела на меня. Не моргая.
— Лена, — сказал я. — Ты же видела. Он достал нож.
— Я ничего не видела, — сказала Лена. — Я детей кормила.
— Ты стояла в коридоре, — сказал я.
— А ты докажи, — сказала Лена.
Я закрыл глаза. Открыл. Ничего не изменилось. Я стоял в подъезде. Рядом курил шурин, который хотел меня посадить. В дверях стояла его жена, которая врала. А в квартире сидела моя жена, которая выбрала не меня.
— Ладно, — сказал я. — Ладно.
Я достал телефон. Подумал. Набрал не полицию. Набрал друга. Сергея. Мы вместе учились в институте. Он работал юристом. Не каким-нибудь, а настоящим. Свой офис. Дорогая машина.
— Привет, — сказал я. Голос хрипел.
— Володя? — спросил Сергей. — Ты какой-то странный. Пьяный?
— Нет, — сказал я. — Я немой.
— В смысле?
— В прямом, — сказал я. — Я говорить не могу. Слушай. У меня ситуация.
Я отошёл от Игоря. Спустился на пролёт ниже. Сесть некуда — там были батареи. Я прислонился к стене.
— Серёжа, — сказал я. — Жена взяла кредит. Без моего согласия. Четыреста пятьдесят тысяч.
— Ого, — сказал Сергей. — На что?
— На ремонт тёще. И на курсы шуриновой жене. И на резину.
— Какую резину?
— Зимнюю, — сказал я.
— Сейчас июнь, — сказал Сергей.
— Знаю, — сказал я. — Игорь сказал, что цены поднимут.
— Бред, — сказал Сергей. — Ладно, по факту. Кредит оформлен на неё?
— На неё.
— Договор она подписывала сама?
— Сама.
— Твоей подписи нет?
— Нет, — сказал я. — Я вообще не знал.
— Хорошо, — сказал Сергей. — Это первое. Второе. Квартира на ком?
— На мне.
— Ипотека?
— Да.
— А кто платит?
— Я. Единолично. У Нади зарплата сорок тысяч.
— А твоя?
— Сто двадцать. Плюс подработка.
— Тяжело, — сказал Сергей. — Ладно. Слушай меня внимательно.
Я слушал. Игорь сверху курил и смотрел вниз. Я повернулся к нему спиной.
— Кредит, — сказал Сергей, — это её личное обязательство. Если ты не давал согласия в письменной форме, банк не имеет права требовать с тебя. Но! Если деньги пошли на семейные нужды, суд может признать долг общим.
— Какие семейные нужды? — спросил я. — Ремонт в квартире тёщи — это не семейные нужды.
— А ты докажи, — сказал Сергей. — Но в целом ты прав. Курсы маникюра и зимняя резина для брата — это точно не ваши общие расходы.
— У неё расписки? — спросил я.
— Какие расписки?
— Ну, что она дала деньги матери и брату.
— Не знаю, — сказал я. — Наверное, нет.
— Тогда вообще хорошо, — сказал Сергей. — Если нет расписок, то это не заём, а подарок. Подарок за счёт кредита — это её проблемы.
— А квартира? — спросил я.
— А что квартира?
— Тёща говорит, что дала полтора миллиона на первоначальный взнос.
— Расписка есть?
— Нет. Это был подарок на свадьбу.
— Отлично, — сказал Сергей. — Дарение не оспаривается. Если она докажет, что это был заём, то только через суд. А без расписки это почти невозможно. Есть свидетели?
— Вся семья, — сказал я. — Но они все за неё.
— А ты кого-нибудь пригласишь? — спросил Сергей. — Своего свидетеля?
— Мои родители в деревне, — сказал я. — Они не слышали.
— Плохо, — сказал Сергей. — Но не смертельно. Судья смотрит на обстоятельства. Если тёща заявляет, что дала деньги, а ты говоришь, что это подарок, кто доказывает? Она. Потому что она требует возврат. А без расписки — это её слово против твоего.
— А её слово, — сказал я, — и слово Игоря, и Лены, и Нади.
— А твоё слово, — сказал Сергей, — твоё. Один против четырёх. Но судья не дурак. Он видит, когда семья сговорилась.
— И что мне делать? — спросил я.
— Первое, — сказал Сергей. — Уходи из квартиры. Возьми документы, ценные вещи, ноутбук. И уходи.
— Куда?
— Ко мне. Или в гостиницу. Или к родителям. Но уходи. Потому что если останешься, они тебя сожрут.
— Второе.
— Второе, — сказал Сергей. — Завтра идём к нотариусу. Оформляем согласие на раздел имущества. Или сразу подаём на раздел. Пока они не переписали что-нибудь на себя.
— Как переписали?
— А ты их знаешь? — спросил Сергей. — Придут в МФЦ, скажут, что ты дал доверенность. Или подделают подпись. Бывало такое.
— А если они подделают? — спросил я.
— Тогда ты их посадишь, — сказал Сергей. — Статья сто пятьдесят девятая УК РФ. Мошенничество. До шести лет.
— Я не хочу сажать Надю, — сказал я.
— А она хотела брать кредит за твоей спиной? — спросил Сергей. — Володя, очнись. Она взяла полмиллиона, не спросив тебя. Что будет дальше? Она продаст квартиру?
— Не продаст, — сказал я. — Я собственник.
— А если ты умрёшь? — спросил Сергей. — Или тебя сделают недееспособным?
— Что?
— Есть такие схемы, — сказал Сергей. — Привозят психиатров, тебя освидетельствуют, признают невменяемым, назначают опекуна. И всё. Твоя квартира — опекуну. Твои деньги — опекуну. А опекун — тёща.
— Это бред, — сказал я.
— Это реальность, — сказал Сергей. — Я таких дел видел десятки. Ты думаешь, что они любят тебя. А они любят твои деньги. И квартиру. И машину.
— У меня машина старая, — сказал я.
— И её угонят, — сказал Сергей. — Если ты не заберёшь ключи.
Я посмотрел вверх. Игорь уже ушёл. Дверь в квартиру была закрыта. Там зажили своей жизнью. Без меня.
— Серёжа, — сказал я. — А если я ничего не буду делать? Если я просто уйду?
— Тогда ты проиграл, — сказал Сергей. — Они заберут всё. Не сразу. За год-два. Но заберут. Ты приедешь как-нибудь, а в квартире чужие люди. А Надя скажет: «Ты же ушёл сам. Я думала, ты не вернёшься».
— Она не такая, — сказал я.
— Она уже такая, — сказал Сергей. — Она взяла кредит. Она не сказала тебе. Она выбрала маму, а не тебя. Ты сам видел.
Я закрыл глаза. В голове всплыло лицо Нади. Плачущее. Испуганное. Но не раскаивающееся. Она не сказала: «Я виновата». Она сказала: «Ты не дал бы».
— Ладно, — сказал я. — Я завтра приеду.
— Нет, — сказал Сергей. — Сегодня. Забирай документы и сегодня. Я жду.
Я положил телефон. Посидел ещё минуту. Встал.
Поднялся на свою площадку. Дверь была закрыта. Я позвонил. Никто не открыл. Позвонил ещё раз. За дверью тишина. Потом голос Нади:
— Кто там?
— Я, — сказал я.
— Уходи, — сказала Надя. — Я сказала, уходи.
— Надя, открой. Я заберу документы.
— Какие документы?
— Мои. Паспорт у меня. Ноутбук. Ключи от машины.
— Ноутбук мой, — сказала Надя.
— Ноутбук я купил, — сказал я. — Чек есть.
— Ты ничего не вынесешь, — сказала Надя. — Это моя квартира тоже. Я здесь прописана.
— Ты прописана, — сказал я. — Но собственник я. Открой.
— Не открою, — сказала Надя.
— Я вызову полицию, — сказал я.
— Вызывай, — сказала Надя. — И я скажу, что ты меня бил.
Я отнял телефон от уха. Рука дрожала. Я набрал 112. Но не нажал вызов. Подумал.
Позвонил Сергею.
— Не открывают, — сказал я.
— Тогда понятых, — сказал Сергей. — Жди, я выезжаю. Мы вызовем участкового. Без понятых он не войдёт.
— Сколько времени?
— Час, — сказал Сергей. — Максимум полтора.
— Хорошо, — сказал я. — Я жду.
Я сел на подоконник в подъезде. Окно выходило во двор. Там дети играли в футбол. Обычные дети. Не такие, как Даня с Дашей. Даня с Дашей сидели внутри и смотрели, как их мама и бабушка уничтожают моего отца.
Моего. Я ещё сказал «моего». А я уже не был их отцом. Я был врагом.
Спустя полчаса дверь открылась. Вышла Лена. Увидела меня. Скривилась.
— Ты ещё здесь? — спросила она.
— Жду, — сказал я.
— Чего?
— Своего адвоката.
— Адвоката? — Лена засмеялась. — Ты что, на нас в суд подашь?
— Возможно, — сказал я.
— Да кто ты такой? — спросила Лена. — Работаешь на двух работах, а денег нет. Живёшь на мамины полтора миллиона. И ещё адвоката нашёл. Смешно.
— Тебе смешно? — спросил я.
— Очень, — сказала Лена. — Ты представь, как ты выглядишь со стороны. Мужик, которого выгнала жена. Который сидит в подъезде и ждёт адвоката. Позор.
— Позор, — согласился я. — Но это лучше, чем жить с такими, как вы.
— А кто тебя звал? — спросила Лена. — Ты сам пришёл в эту семью. Сам.
— Я пришёл к Наде, — сказал я. — А не к вам.
— Надя — это мы, — сказала Лена. — Запомни. Мы — единое целое. А ты — временное явление.
— Временное, — сказал я. — Но я уйду не с пустыми руками.
— Угрожаешь? — спросила Лена.
— Предупреждаю, — сказал я.
Лена фыркнула. Захлопнула дверь.
Я остался один. В подъезде горела тусклая лампочка. Где-то наверху работал лифт. Кто-то нёс тяжёлые сумки. Обычная жизнь. Обычный вечер. Только моя жизнь кончилась.
Через час приехал Сергей. Не один. С мужчиной в форме. Участковый.
— Владимир? — спросил участковый.
— Да, — сказал я.
— Рассказывайте, что случилось.
Я рассказал. Про кредит. Про скандал. Про то, что меня не пускают в мою квартиру.
— Документы на квартиру есть? — спросил участковый.
— Есть, — сказал я. — В телефоне. Копия.
— Покажите.
Я показал. Участковый посмотрел. Кивнул.
— Ваша, — сказал он. — Идёмте.
Он позвонил в дверь. Открыла Надя. Увидела полицию. Побледнела.
— Здравствуйте, — сказал участковый. — Пройдёмте.
— Зачем? — спросила Надя.
— Собственник хочет забрать свои вещи, — сказал участковый. — Вы не имеете права препятствовать.
— Он меня бьёт, — сказала Надя.
— Где? — спросил участковый. — Когда?
— Сейчас, — сказала Надя. — Он пришёл и ударил.
— Я стоял в подъезде час, — сказал я. — Свидетели есть. Дети во дворе. Сергей. Вы сами видели меня на лестнице.
— Враньё, — сказал участковый. — Женщина, за ложный вызов будет штраф.
Надя заплакала. Настоящими слезами. Не такими, как за столом. Эти слёзы были другими. Злыми.
— Забирай, — сказала она мне. — Забирай всё. И убирайся.
Я зашёл в квартиру. Тёща сидела на кухне. Смотрела в стену. Игорь стоял у окна. Лена держала детей.
Я прошёл в спальню. Взял ноутбук. Зарядку. Документы из тумбочки. Флешки. Внешний жёсткий диск. Ключи от машины. Второй комплект.
В коридоре я остановился. Посмотрел на Надю.
— Ты... — начал я. И не договорил.
Голос снова пропал. Я открыл рот. Выдохнул. Ни звука.
Вышел.
Сергей ждал внизу. Участковый уехал.
— Садись, — сказал Сергей. — Поехали ко мне.
Я сел в машину. Положил ноутбук на колени. Смотрел в окно. Наш дом. Наше окно. Там горел свет. Там они праздновали победу.
Я хотел сказать: «Серёжа, я, кажется, больше никогда не заговорю».
Но не смог.
Мы ехали по ночному городу. Сергей молчал, я тоже. Я не мог говорить, а он, видимо, ждал, когда я приду в себя. Но я не приходил. Я сидел с ноутбуком на коленях и смотрел на фонари. Они мелькали за окном. Жёлтые. Один, второй, третий. Я считал их, чтобы не думать о Наде. Насчитал сорок три и сбился.
— Володь, — сказал Сергей, когда мы остановились на красный свет. — Ты как?
Я пожал плечами.
— Совсем не говоришь?
Я кивнул.
— Это нервное, — сказал Сергей. — Перебесится. У меня такое было, когда я разводился. Дня три заикался.
Я хотел сказать, что не заикаюсь, а молчу. Но не смог. Только махнул рукой.
— Ладно, — сказал Сергей. — Приедем, выпьем чаю. И обсудим, что делать. Ты кивай или пиши в телефоне.
Я снова кивнул.
Сергей жил в новом районе. Высокая белая башня с консьержкой на входе. Консьержка посмотрела на меня, на ноутбук, на сумку с документами. Ничего не сказала. Только вздохнула. Будто видела таких как я каждый день.
Квартира у Сергея была большая. Две комнаты, кухня-гостиная, дорогая мебель. На стене висела картина. Какой-то абстрактный квадрат. Я смотрел на него и не понимал, что там нарисовано. Как и в своей жизни. Раньше я думал, что всё понятно. А теперь сидел в чужой квартире с чужой картиной и не понимал, где я и кто я.
— Садись, — сказал Сергей, указав на диван. — Я сейчас чай сделаю.
Я сел. Положил ноутбук на журнальный столик. Достал документы. Свидетельство о собственности. Договор ипотеки. Страховку. Всё это было бесполезным. Бумажки. А внутри горело.
Сергей принёс чай. Поставил передо мной кружку. Сел в кресло напротив.
— Давай так, — сказал он. — Я буду говорить, а ты слушай. Если согласен — кивай. Если нет — качай головой. Или пиши. Договорились?
Я кивнул.
— Первое, — сказал Сергей. — Кредит Нади. Он на ней. Банку плевать, знал ты или нет. Если она не заплатит, будут звонить ей. Потом придут к вам домой. Но тебя уже там не будет. Поэтому твоя задача — сняться с регистрационного учёта.
Я нахмурился. Показал пальцем на себя, потом на дверь.
— Да, — сказал Сергей. — Ты должен выписаться из этой квартиры. Не сразу, но в ближайшее время. Потому что если останешься прописанным, то будешь нести солидарную ответственность по коммуналке. А они её платить не будут. Ты же знаешь.
Я знал. Тёща считала, что коммуналка — это моя проблема. Она говорила: «Ты мужчина, ты и плати». И я платил. Шесть тысяч в месяц за то, что жил в своей квартире с чужой семьёй.
— Второе, — продолжил Сергей. — Квартира. Она твоя. Но там живут они. Ты можешь подать в суд на выселение. Но это долго. Год, а то и два. За это время они могут испортить тебе всё: залить соседей, не платить за свет, разбить окна.
— Что же делать? — написал я в телефоне и показал Сергею.
— Продавать, — сказал Сергей. — Но для продажи нужно согласие Нади. Потому что она супруга. И она прописана. Даже если квартира оформлена на тебя, суд может признать её совместно нажитым имуществом. Потому что ты купил её в браке.
— А первоначальный взнос? — написал я.
— А первоначальный взнос — это тёщины деньги, — сказал Сергей. — Если она докажет, что дала их в долг, то потребует назад. Если нет — считай, повезло. Но суд всё равно может обязать тебя выплатить Наде половину стоимости квартиры. Потому что она жена.
— Половину? — написал я. — У меня нет половины.
— Знаю, — сказал Сергей. — Поэтому надо договариваться. Мирно. Или не мирно, но договариваться.
Я откинулся на спинку дивана. Потолок в гостиной был белый. На нём висела люстра. Дорогая. С хрусталём. Я смотрел на этот хрусталь и думал о том, что у меня нет ни люстры, ни денег на адвоката. И что Сергей, конечно, поможет. Но не бесплатно.
— Серёж, — написал я. — Сколько стоят твои услуги?
— Для тебя — ноль, — сказал Сергей. — Ты мой друг. Я помню, как ты в институте отдал мне последнюю тысячу, когда у меня отец заболел. Так что не парься.
Я закрыл глаза. Тысяча рублей. Двадцать лет назад. А он помнил.
— Спасибо, — написал я.
— Не за что, — сказал Сергей. — Теперь давай по делу. Завтра утром едем к нотариусу. Оформляем заявление на раздел имущества. Потом я готовлю иск в суд. Параллельно ты снимаешься с регистрации. Ясно?
Я кивнул.
— Теперь про Надю, — сказал Сергей осторожно. — Ты её любишь?
Я долго не отвечал. Потом написал: «Любил».
— А сейчас?
— Не знаю, — написал я.
— Хочешь вернуться?
Я снова не ответил. Потому что хотел. Хотел проснуться утром, и чтобы всё было как прежде. Чтобы Надя готовила завтрак. Чтобы Даня стучал ложкой по батарее. Чтобы Даша листала мой телефон. Я хотел свою семью. Но семьи больше не было.
— Не хочешь? — переспросил Сергей.
Я покачал головой.
— Тогда будем действовать жёстко, — сказал Сергей. — Ты готов?
Я кивнул.
Сергей подошёл к столу, достал блокнот и ручку. Начал писать список. Я смотрел на его руку. Она двигалась быстро. Пункт за пунктом.
— Ты сегодня спишь у меня, — сказал он, не поднимая головы. — Завтра едем к нотариусу. Потом в банк — заблокировать карты, чтобы они не сняли деньги. Потом в МФЦ — подать заявление о снятии с регистрационного учёта. Потом я готовлю иск. Всё понятно?
Я кивнул.
— Теперь про Надин кредит, — сказал Сергей. — Если она не будет платить, банк начнёт звонить. И она прибежит к тебе. Будут слёзы, уговоры. Не ведись. Понял?
Я написал: «Она не прибежит».
— Почему?
— Потому что она выбрала маму.
Сергей прочитал. Усмехнулся.
— Дура, — сказал он. — Тёща её съест через полгода. А ты будешь уже с другой.
— Не хочу другую, — написал я.
— Захочешь, — сказал Сергей. — Время лечит.
Я не верил. Но спорить не стал.
Мы выпили чай. Сергей ушёл в спальню, сказал, чтобы я ложился на диване. Я лёг. Закрыл глаза. Не спалось. Телефон лежал рядом. Я взял его. Открыл чат с Надей. Последнее сообщение было от вчера: «Купи хлеба».
Я написал: «Надя».
Потом стёр.
Написал: «Я люблю тебя».
Стёр.
Написал: «Ты предала меня».
Стёр.
Положил телефон. Не спал до трёх ночи.
Утром мы поехали к нотариусу. Пожилая женщина в очках. Посмотрела мои документы, посмотрела на Сергея.
— Заявление на раздел имущества? — спросила она.
— Да, — сказал Сергей.
— А где супруга?
— Отказалась подписывать.
— Тогда через суд, — сказала нотариус. — Я могу заверить ваше заявление, но это не отменяет необходимости её согласия.
— Знаю, — сказал Сергей. — Мы подаём иск.
Нотариус оформила бумаги. Я подписал. Рука дрожала. Но я подписал.
Потом мы поехали в банк. Я заблокировал карты. Снял наличные. Девять тысяч рублей. Всё, что было на счету. Остальное ушло на ипотеку и кредиты.
— Маловато, — сказал Сергей, когда я пересчитал деньги.
— Зато мои, — написал я.
Сергей усмехнулся.
Потом МФЦ. Очередь. Тупые тётки в окошках. Я заполнил заявление о снятии с регистрационного учёта. Девушка в окошке посмотрела на меня с жалостью.
— А где будете жить? — спросила она.
— У друга, — написал я.
— А прописка?
— Потом.
Она вздохнула. Поставила печать. Я вышел из МФЦ свободным человеком. Без квартиры, без жены, без денег. Свободным.
К вечеру у меня зазвонил телефон. Надя. Я сбросил. Позвонила снова. Сбросил. В третий раз не выдержал. Нажал ответ.
— Володя, — сказала Надя. Она плакала. — Володя, ты где?
Я молчал.
— Володя, ответь, пожалуйста. Мама сказала, что ты подал на развод. Это правда?
Я молчал.
— Володя, я тебя умоляю. Не молчи. Скажи хоть что-нибудь.
Я открыл рот. Из горла вырвался хрип. Но не слово. Просто звук.
— Володя, ты там? — испугалась Надя.
Я нажал отбой.
Через минуту пришло сообщение: «Ты трус. Не можешь даже ответить. Я всё равно подам на алименты. Ты должен содержать меня, потому что я твоя жена».
Я прочитал. Перечитал. Показал Сергею.
— Алименты? — удивился Сергей. — За что? У вас нет детей.
— Есть собака, — написал я. — Йорк. Её она тоже хочет.
— Собака не ребёнок, — сказал Сергей. — Пусть подаёт. Судья посмеётся.
Я убрал телефон. Сел на диван. Включил телевизор. Там показывали какую-то кулинарную передачу. Готовили пирог. Я смотрел и не видел.
Через час пришло ещё одно сообщение. От тёщи. «Владимир, вы вчера угрожали моему сыну ножом. Мы написали заявление в полицию. Ждите звонка».
— Бред, — сказал Сергей, когда я показал ему сообщение. — Ножа не было. Свидетелей нет. Это шантаж.
— А если есть? — написал я.
— Кто?
— Игорь достал нож. Из кармана. На лестнице.
— А ты уверен?
— Да. Я видел.
— Тогда мы напишем встречное заявление, — сказал Сергей. — Об угрозе физической расправой.
— Не надо, — написал я. — Хватит войны.
— Они начали, — сказал Сергей. — Ты просто защищаешься.
Я покачал головой. Устал. Не было сил ни на что. Ни на суд, ни на заявления, ни на войну.
Сергей вздохнул. Убрал телефон.
— Ладно, — сказал он. — Твоя жизнь. Но если они придут — звони мне сразу.
Я кивнул.
Ночью я не спал. Сидел на кухне у Сергея, пил чай и смотрел в окно. Внизу горели фонари. Где-то лаяла собака. Я вспомнил своего йорка. Купил его Наде на годовщину. Она хотела собаку. Я не хотел. Но купил. Теперь собака там. С ними.
Я взял телефон. Написал Наде: «Забери свои вещи из квартиры. Я выставлю их на лестницу через три дня. Ключи оставь в почтовом ящике».
Отправил. Через минуту пришёл ответ: «Ты не имеешь права. Это моя квартира тоже».
«Суд решит, — написал я. — А пока — съезжай».
«Куда? К маме?»
«Хотя бы».
Надя не ответила. Я ждал десять минут. Потом двадцать. Потом положил телефон.
На следующий день я приехал к дому. Стоял во дворе, смотрел на свои окна. Шторы были задёрнуты. На подоконнике стояла герань. Тёщина. Она принесла её из своей старой квартиры. Говорила, что цветок приносит удачу.
Я поднялся на этаж. Вызвал лифт. Дверь в квартиру была закрыта. Изнутри доносились голоса. Надя и тёща. Они ругались. Я не разбирал слов, но интонации были злыми.
Я постучал.
Тишина. Потом голос Нади:
— Кто там?
— Я, — сказал я. Голос прорвался. Хриплый, слабый, но это был голос.
— Чего тебе? — спросила Надя.
— Забрать вещи.
— Какие вещи?
— Мои. Инструменты. Одежду. Книги.
— Ничего нет, — сказала Надя. — Ты всё забрал.
— Не всё. Там в кладовке. Мои инструменты. И на балконе — лыжи.
— Лыжи я продала, — сказала Надя.
— Что?
— Продала. И инструменты тоже. Деньги нужны были.
Я прислонился лбом к двери. Холодная. Железная.
— Надя, — сказал я. — Лыжи мне отец подарил.
— А мне нужны были деньги на мамины таблетки, — сказала Надя.
— Какие таблетки?
— От давления.
— У неё есть полис, — сказал я. — Таблетки бесплатные.
— Не все, — сказала Надя.
Я отошёл от двери. Сел на корточки. Голова закружилась.
— Открой, — попросил я.
— Не открою.
— Пожалуйста.
— Сказала, не открою.
Я посидел ещё минуту. Потом встал. Ушёл.
Во дворе сел на лавочку. Достал телефон. Набрал Сергея.
— Алло? — сказал Сергей.
— Серёж, — сказал я. — Я... Я не могу. Они продали мои вещи.
— Какие вещи?
— Инструменты. Лыжи. Отец дарил.
— На какую сумму?
— Не знаю. Тысяч сорок. Пятьдесят.
— Подавай в суд, — сказал Сергей.
— Нет, — сказал я. — Устал.
— Володя, ты чего? — спросил Сергей. — Ты же мужик. Ты должен бороться.
— За что? — спросил я. — За лыжи? За квартиру? За женщину, которая меня предала?
Сергей молчал. Я слышал его дыхание.
— Серёж, — сказал я. — Я уезжаю.
— Куда?
— К родителям. В деревню. Поживу у них. Отойду.
— А работа?
— Уволюсь.
— А ипотека?
— Продам квартиру. Через суд. Ты поможешь.
— Помогу, — сказал Сергей. — Но ты уверен?
— Да, — сказал я. — Уверен.
Я положил телефон. Посидел на лавочке. Посмотрел на небо. Оно было серым. Собирался дождь.
Я встал. Пошёл к машине. Старой, ржавой, но своей. Сел за руль. Завёл двигатель.
В зеркале заднего вида я увидел Надю. Она стояла у окна на третьем этаже. Смотрела на меня. Я не знал, что она чувствует. И не хотел знать.
Я выехал со двора.
Через три дня я был у родителей. Мать плакала. Отец молчал. Я сидел на кухне, пил чай с мятой и смотрел в окно. Там был огород. Картошка. Свёкла. Родители всю жизнь работали на земле. А я думал, что я лучше. Уехал в город. Купил квартиру. Женился. А теперь вернулся с пустыми руками.
— Сынок, — сказала мать. — Ты не расстраивайся. Будет и на нашей улице праздник.
Я улыбнулся. Впервые за много дней.
Вечером пришло сообщение от Нади: «Я подала на развод. Адвокат сказал, что ты должен мне половину квартиры. Жди повестку».
Я прочитал. Стер. Написал ответ: «Пусть твой адвокат встретится с моим. Адрес: Сергей Ветров, улица Ленина, 15. Исков не боюсь».
Отправил.
Через минуту пришло: «Ты пожалеешь».
Я не ответил.
Выключил телефон. Лёг спать. На кровати, на которой спал, когда был маленьким. Слушал, как за окном шумит ветер. Как где-то лает собака. Не йорк. Обычная деревенская Жучка.
И подумал: а ведь правильно сделал, что уехал. Не из-за квартиры. Не из-за денег. А потому, что там, в городе, не осталось ничего, что я любил. Только ложь. Только предательство. Только наглые родственники, которые думают только о себе.
Я закрыл глаза. И в первый раз за эти дни заснул спокойно.
А утром проснулся и сказал вслух:
— Жив.
Голос вернулся.