Ирэна смотрела в окно на серое питерское небо, которое никак не хотело становиться летним.
Всё сделано – мероприятие провели, заказчик счастлив, всё хорошо. Надо бы вздохнуть с облегчением и радоваться, но вместо этого она чувствовала себя выжатой, как лимон.
— Ириска, ты чего? -- муж принёс очередную ведёрную чашку кофе и устроился рядом, приобняв жену за плечи.
— Ничего. Устала.
— Да нет. Ты не просто устала -- ты выдохлась. Тебе надо поехать отдохнуть по-настоящему.
— Куда я поеду? У тебя банкет, у Алёнки экзамены. У меня тоже работа…
— Нет у тебя сейчас никакой работы -- до следующего проекта целых три месяца, — возразил Стас. — Съезди под Выборг, на дачу. Помнишь, снимали в прошлом году? Было здорово!
— Но вы же не можете…
— Прямо сейчас, да. Но через неделю ещё как сможем. Я откатаю банкет, Алёнка тоже закончит свои, прости Господи, ОГЭ и сразу к тебе.
Алёнка высунула нос из-за двери: — Мам, поезжай! Ты же сама себе не даёшь отдыхать. Там — сосны, залив, тишина. А чтобы не скучно было, мы Уголька с тобой отправим. Его Величество за тобой присмотрит.
— Я даже не знаю… -- Ирэна растерянно перевела взгляд с мужа на дочь.
— Я знаю! — сказал Стас твёрдо. — Собирайся, я тебя отвезу.
* * *
За окном мелькали сосны, редкие деревянные дома и настоящее яркое солнце. В дороге Ирэна ожила и даже начала ворковать, заговаривая зубы надутому мейн-куну, плохо переносившему дорогу.
На месте Стас помог разобрать вещи, прошёлся по домику, проверив, всё ли в порядке, чмокнул жену в ямочку на пухлой щеке, почесал Уголька за ухом, сел в машину и уехал.
— Через неделю! — крикнул он из окна машины.
Домик прятался в окружении сосен на берегу залива. Веранда, укрытая пышным покрывалом девичьего винограда, смотрела прямо на воду. Виноградные лианы добрались до покатой крыши, захватили балкон и нагло лезли в окно спальни -- от этого дом казался ещё уютнее.
Нагретый воздух пах смолой и хвоей. Чуть-чуть тянуло тиной с залива, впрочем, июль только начинался и сине-зелёные водоросли ещё не вступили в свои права.
Уголёк исследовал территорию с видом Государя Императора, вышедшего из царского поезда в городе Таганроге – прошёлся по траве, надменно подняв пушистый хвост и огляделся, прищурив изумрудно-зелёные глаза. Полностью удовлетворившись увиденным, кот занял лучшее кресло на веранде и принялся наводить красоту.
Ирэна спустилась к берегу, скинула сандалии, с наслаждением прошлась босиком по мелкой гальке. Погрузила ноги в прохладную воду и постояла так несколько минут, чувствуя, как мелкие, ленивые волны смывают усталость.
К вечеру немного похолодало, она зажгла камин. Устроилась на полу, обхватив колени руками, и заворожённо смотрела на танец языков пламени. Мурлычущий Уголёк блаженно растянулся рядом.
Соскучившись, Ирэна лениво потянулась к стопке книг, привезённых из дома. Дёрнула чёрно-золотой корешок любимого Конана Дойля и обрушила на себя всю пирамиду. Чертыхаясь, начала собирать и заметила свой старый фотоальбом, невесть как затесавшийся сюда.
Ирэна взяла альбом в руки, провела пальцем по запылённой корочке, раскрыла обложку и погрузилась в воспоминания.
Вот она, совсем крохотная, на руках у отца. Ирэна его совсем не помнила, только смутное ощущение кого-то большого и доброго в детстве.
Вот мать – как всегда, невероятно красивая, холёная, с холодным взглядом. Мать никогда не хотела детей и родила под давлением бабушки. А когда бабушка умерла, осталось с ненужным ребёнком, который мешал ей жить.
А это садик, снова садик и опять. Ничего удивительного – пока матушка моталась по командировкам, дочь, по большей части, была на пятидневке.
Здесь уже с отчимом, в Сочи. Мама лучезарно улыбается новому мужу, а Ирэна, в идеально отглаженном платье и с дурацкими бантами на голове, стоит насупленная, отводя глаза от объектива. Она помнила этот день, как, впрочем, каждый день – отчим разваливался в кресле и разбирал её на части: «у тебя дурные наклонности», «ты пойдёшь по кривой дорожке», «ты должна быть благодарна». Он объяснял ей, что она толстая, косолапая, серая, никому не нужная — и она верила. Потому что ей было восемь лет. Потому что мать поддакивала и потому, что некуда было бежать.
Она перевернула ещё страницу. Вот она в школе — одна: толстая, странная, замкнутая девочка. Никто не хвалил её и не говорил: «Ты справишься». Она научилась не плакать, потому что плакать было бесполезно, научилась есть по ночам — это был единственный способ заглушить пустоту, научилась смеяться при любых обстоятельствах, чтобы никто не спрашивал, что внутри.
«Если бы всё было иначе…»
Она закрыла глаза, и, в её воображении, изображения на фото стали меняться.
Вот она, маленькая, идёт с папой в парк — он смеётся, она держит его за руку. Вот мама с огромным букетом на школьной линейке, улыбаясь, смотрит ей вслед. Вот она на сцене, танцует, а в зале сидят родители — хлопают и кричат «Браво!». Она не толстая -- просто девочка с ямочками на щеках и кудряшками, которых не надо стесняться.
Ирэна представляла, какой бы она выросла, как бы жила.
Подумалось: она была бы счастливой, но слабой. Не было бы ни сил, ни желания что-то преодолевать — потому что преодолевать было бы нечего. Не было бы ни Алёнки, ни Стаса, ни команды, ни побед, ни поражений -- всего того, что сейчас составляло её жизнь.
-- Нет-нет, я так не хочу! -- испуганно вздрогнула Ирэна.
Она резко открыла глаза, погладила Уголька, полюбовалась на огонь, на тёмное окно, за которым дышало лето и уже спокойно и умиротворённо сказала:
— Ну что ж, помечтали — и будет.