Сандалии на носки – вот что раздражало меня в золовке больше всего. Не то, что Ася жила у нас и не платила ни за что. Не то, что молчала за ужином, глядя в тарелку. А именно эти сандалии – коричневые, стоптанные, которые она носила на носок, – каждое утро они стояли у порога рядом с моими туфлями, и я обходила их по дуге.
Юрий привез сестру в феврале, когда еще лежал снег. Вошел, жуя губу – у него это привычка, когда не знает, как начать разговор, – и выдал:
- Ритка, Аська поживет у нас пока. У нее там все посыпалось, развод, комнату отдала, работу потеряла.
Я кивнула. Что еще делать, если муж смотрит виновато, а за его спиной стоит его сестра с двумя пакетами и смотрит исподлобья, словно заранее ждет отказа.
Ася заняла комнату Кати – дочка уехала учиться в другой город – и притихла, как мышь за плинтусом.
***
Первую неделю я старалась быт гостеприимной. Готовила на троих, покупала больше хлеба и молока, стелила Асе чистое белье по субботам. Ася принимала все тихо: садилась за стол, ела, мыла свою тарелку и уходила в Катину комнату. Даже «спасибо» говорила так тихо, что приходилось напрягать слух, чтобы разобрать.
А потом я заметила, что денег стало не хватать.
Не так, чтобы мы голодали, но раньше хватало на все, а теперь приходилось экономить. Порошок я стала покупать дешевый, тот, от которого руки сохнут. Мясо брала реже, а масло не сливочное, а бутербродное, в желтой пачке, которое Юрий называл «пластилин».
А потом я увидела в мусорном ведре пустую баночку от крема.
Дорогого, с золотой крышкой, из тех, что стоят в несколько раз дороже моей косметики. Юрий же говорил: у сестры от развода что-то осталось, немного денег. Значит, на крем их хватало, а на пакет молока она скинуться не могла.
Я держала мусорный пакет и думала: надо сказать мужу. Потом подумала: ладно, человек в беде, не буду мелочиться. И выбросила пакет вместе с пустой банкой.
Вечером Юрий обронил между делом, размазывая «пластилин» по хлебу:
- Аська говорит, суп сегодня пересоленный.
Я подняла глаза. Он жевал и не замечал ничего: ни моего взгляда, ни того, что суп я варила после работы, пока Ася весь день сидела в Катиной комнате.
– Передай Асе, – я откашлялась, – что соль стоит на полке. Может посолить себе сама.
Юрий поднял брови, пожевал губу и выдал любимое:
- Ну а что такого? Она ж просто сказала.
И ушел смотреть телевизор.
Кстати, он всегда так: если что-то неудобное, жует губу и уходит. За столько лет можно бы привыкнуть.
***
Снег сошел, зазеленело, отцвела сирень, а Ася все сидела в Катиной комнате. Только теперь она не просто молчала, а стала говорить. Не со мной, нет. С Юрием.
Я узнавала это вечерами, когда муж пересказывал мне Асины замечания с таким видом, точно делал одолжение. То пол в коридоре давно не мыт, то занавески надо бы поменять, а то пыль, то я поздно с работы прихожу, и это нехорошо.
Я слушала и считала замечания про себя. На третьем мне захотелось стукнуть кулаком по столу, но я только стиснула зубы и промолчала, потому что если начать отвечать, не остановишься. А у Юрия на лице было привычное выражение: что такого, она ж просто сказала.
И ведь что поразительно: за все это время Ася ни разу не подошла ко мне сама. Ни разу не спросила: «Рита, тебе помочь?» Ни разу не сварила каши, не вымыла раковину, не повесила белье. Она разговаривала с братом, а я узнавала о своих недостатках в пересказе.
А потом позвонила Катя. Голос у дочки был звонкий, веселый:
- Мам, я на каникулы приеду! Соскучилась!
Я прижала трубку к уху и смотрела на дверь Катиной комнаты, за которой Ася шуршала чем-то. Свободной комнаты больше не было, раскладушки тоже. Диван в зале не разложишь, места нет.
– Подожди немного, Катюш. Может, попозже приедешь? У нас... у нас пока места нет.
Я повесила трубку и долго не двигалась, так и замерла у вешалки, рядом с этими проклятыми сандалиями. Я отказала собственной дочери в визите домой. Ради кого? Ради женщины, которая за полгода не сказала мне ни одного доброго слова, зато через брата претензиями так и сыплет.
В тот вечер Юрий опять начал:
- Аська говорит...
Я не дала ему договорить.
– Юра, – я набрала воздуха, и он, кажется, наконец посмотрел на меня внимательно. – Когда твоя сестра хоть раз сварит ужин – тогда пусть критикует мой.
Он замолчал. Долго сидел, уставившись в стол, потом встал и ушел в зал. А я осталась на кухне и мыла посуду, и руки дрожали, не от злости, а от того, что впервые сказала вслух то, о чем думала каждый вечер.
Через три дня позвонила Ангелина Эдуардовна, свекровь. Заговорила бодро, властно:
- Деточка, приеду в субботу, соскучилась по своим.
***
Ангелина Эдуардовна приехала, как всегда, с критикой и замечаниями:
- Что-то бледная ты, Рита. Не болеешь?
Это у нее такая фраза была вместо «здравствуй».
Я накрыла стол на четверых: борщ, котлеты, салат из помидоров. С утра отмыла плиту до блеска, вычистила раковину, даже окно на кухне протерла, чтобы свекрови не к чему было придраться. Я стояла у плиты в фартуке, раскладывала котлеты по тарелкам и думала: ничего, переживем и этот визит.
За обедом Ангелина Эдуардовна ела, кивала, расспрашивала Юрия про заказы. Ася сидела рядом с матерью, и я увидела ее другой. Не молчаливой мышью, а дочкой, которая при маме расправила плечи и даже заговорила в полный голос. Она подкладывала Ангелине Эдуардовне салат, наливала компот, хлопотала, словно это она готовила, словно это ее кухня, будто последние месяцы она не сидела за стеной и не передавала замечания через брата.
– Мам, – Ася подвинула тарелку ближе к матери, – ты бы показала Рите, как борщ делать. По-нашему, по-настоящему. А то она... ну, по-другому варит.
Ангелина Эдуардовна поджала губы, попробовала борщ и покивала с таким видом, будто худшее ничего в жизни не ела. А затем отложила ложку и заговорила:
– Ась, а ты бы тут осталась подольше. Присмотрела бы за хозяйством. А то Рита на работе целыми днями, Юрка по объектам – кто за домом-то следит?
Присмотрела бы за хозяйством! Я стояла у плиты в фартуке, который не снимала с утра, с руками, пахнущими хлоркой от уборки, с ногами, гудящими от шести уроков и двух часов готовки. И за меня решили, что мне нужен присмотр, как за ребенком, который не справляется.
Я перевела взгляд на Асю. Та уткнулась в тарелку, на меня зыркала исподлобья, как всегда. Юрий сидел, опустив голову. Ангелина Эдуардовна намазывала масло на хлеб и ждала ответа.
В груди стало тесно, точно кто-то перетянул ремнем. Руки, которые только что раскладывали котлеты, стали чужими, я их не чувствовала. Я откашлялась и заговорила.
– Ангелина Эдуардовна, – я говорила негромко, но каждое слово звучало веско. – Ася живет у нас с зимы. За это время она ни разу не сварила каши. Ни разу не вымыла пол. Ни рубля не дала на продукты. Зато через Юру передает мне, что суп пересолен и занавески надо стирать.
Ангелина Эдуардовна перестала жевать. Юрий замер с куском хлеба у рта. Ася подняла глаза и впервые за все эти месяцы посмотрела на меня прямо.
– Я ни разу не попросила у нее денег, – продолжила я. – Ни разу не сказала «уезжай». Но если вам кажется, что за моим хозяйством нужен присмотр – забирайте Асю к себе. Сегодня.
Тишина была такая, что слышно было, как в кране капает вода.
Юрий наконец выдавил:
– Ну а что такого, Рит? Зачем ты так?
– Вот именно, Юра. – Я повернулась к нему. – Ничего такого. Целый год ничего: ни спасибо, ни рубля, ни тарелки супа. Я устала быть служанкой для взрослой тетки.
Ася поднялась тихо, без слова, и вышла из кухни. Ангелина Эдуардовна смотрела на меня с таким выражением, словно я ударила ее дочь по лицу. Юрий положил хлеб и принялся жевать губу так, что я думала, прокусит ее.
Зато мне было так легко от того, что наконец я сказала правду.
***
Ася уехала на следующее утро. Я проснулась, вышла в коридор, и первое, что заметила: у порога было пусто, никаких сандалий. Дверь в Катину комнату была распахнута, кровать застелена, подушка взбита, на тумбочке ничего не осталось.
Юрий не разговаривал со мной три дня. Потом заговорил, но не про Асю – про другое. Про Асю он молчал три года. Ангелина Эдуардовна стала приезжать реже, а когда приезжала, называла меня «Рита» вместо «деточка», и этим было все сказано.
И вот однажды – прошло уже лет пять, Катя вернулась домой и работала, а у меня появились первые седые нитки в волосах – пришел почтовый перевод от Аси. Без записки, без объяснения, но я-то поняла, что это за деньги. Ася наконец рассчиталась со мной. Почему сейчас? Кто знает, может, совесть взыграла, может, грехи замаливает.
Деньги я не потратила. Они лежат в конверте, в шкафу, за стопкой полотенец. Иногда я достаю его, держу в руках и думаю о том, что получила от золовки не только деньги, но и ценный урок: не дай собой пользоваться.