Когда я нашла свои банки в канаве за сараем, то не заплакала. Заплакала потом, когда узнала, куда «уходили» остальные.
Но это случилось позже, а тогда стоял август, жара не отпускала уже неделю, и я крутила банки. Подпол у меня в доме от стены до стены, рядами: огурцы, помидоры, кабачки, грибы маслята. Еще мама учила: укроп зонтиком, хрен корешком, чеснок зубчиками, лист смородины для крепости.
С тех пор как Петр ушел, одна этим занимаюсь. Руки давно красные от рассола, на запястье белел старый ожог от кипятка, привычный, как родинка.
Соседка Прасковья заглядывала с утра:
– Клав, не дашь баночку грибочков? У меня спина не гнется, а так бы сама насолила…
Я дала, конечно. Прасковья всегда благодарила и за грибы, и за огурцы, и за помидоры. Одна она из всей деревни Дымково знала, чего стоит каждая банка.
Дочка моя Тамара обещала приехать в выходные. Я готовила ей отборное, с самого верхнего ряда, на каждой крышке подписывала фломастером год, что внутри, чтобы не путать.
***
Тамара приехала в субботу, ближе к обеду. Вышла из машины в юбке и туфлях на каблучке, сумочку через плечо перекинула и первым делом пошла не ко мне, а к крыльцу, где я расставила банки для просушки.
Дочка, кстати, в торговле всю жизнь. Верткая, хваткая, деньги ее любят.
– Мам, ну опять? – она поморщилась, будто я не соленья выставила, а что-то нечистое. – Зачем столько-то? У меня от соли давление скачет.
Я промолчала. Каждую банку мыла содой, потом ошпаривала и сушила на полотенце. Огурцы собирала рано утром, пока роса не сошла, тогда они хрусткие, крепенькие, один к одному. Укроп резала, чеснок чистила, хрен терла до слез и першения в горле.
А потом стояла над тазом, перебирала по одному, укладывала плотно, чтобы рассол доходил до краев.
– В магазине нормальные есть, – Тамара разглядывала свои ногти, рыжие волосы на солнце отливали медью. – Маринованные, в красивых банках. Недорого. Зачем ты так заморачиваешься, мам?
Она даже не подняла ни одну банку со ступеньки, не посмотрела на свет, как когда-то маленькая крутила в ладошках, разглядывала огурцы сквозь стекло и смеялась:
– Мам, а этот на крокодила похож!
Теперь она стояла на моем крыльце в своих городских туфлях и говорила мне про магазин.
– Тома, так это ж с грядки, – отозвалась я. – Ни уксуса лишнего, ни химии никакой. Прасковья вон просит, Катерина просит...
– Ну и отдай Прасковье, – отмахнулась дочь. – Мне не нужно. Я тебе и в прошлый раз говорила – хватит, мам. Мне от тебя ничего не нужно.
Вот это «мне от тебя ничего не нужно» прозвучало отдельно от всего остального, будто не дочка это произнесла, а чужая женщина. Мелькнуло: может, и правда зря?
Тамара наконец взяла одну банку двумя пальцами, самыми кончиками, наморщив нос. Повертела, поморщилась и поставила обратно. Ногти блестели лаком, а банка стояла мокрая, запотевшая, с прилипшим листком укропа на стекле.
Пальцы у меня свело. Я молча спустилась в подпол, набрала как обычно: огурцы, помидоры, кабачковую икру, маслята. Вынесла, уложила в коробку и отнесла к машине.
Каждую крышку подписала.
– Съешь – хорошо, – проговорила я. – Не съешь – твоя воля.
Она хмыкнула и села за руль.
Машина тронулась, пыль за ней поднялась столбом и не оседала долго, август, сушь, дорога растрескалась. Я стояла у калитки, смотрела на эту пыль. На душе было тошно, муторно, не от слов даже, а от того, как она ту банку взяла. Двумя пальчиками, кончиками, с брезгливостью.
Прасковья через забор крикнула:
– Ну чего, увезла?
Я кивнула. Увезла…
***
Через пару дней я пошла в магазин. Август уходил тяжело, грозы ходили по горизонту, но до Дымкова не добирались.
Через пару домов в канаве за углом я их и увидела.
Мои банки… Присела на корточки, подобрала одну. Точно, моя. Я эти крышки покупала в сельпо по весне, складывала стопкой на полке в сенях, перед сезоном кипятила. На каждой остался след от закаточной машинки, которую еще Петр наладил, руки его помнили этот металл лучше моих.
Помидоры я собирала в самый зной, когда земля трескалась под ногами. Каждый обтирала, надрезала крестиком, чтобы кожица не лопнула в кипятке. А огурцы, мелкие, корнишонные, за ними в парник лазила по утрам, согнувшись в три погибели, коленки в земле, комары над ухом.
Теперь все это гниет в канаве...
Тамариных рук дело... Я прикинула и поняла, что выбросила она не все, кое-что все-таки увезла. Вот ведь как бывает, милые мои, думаешь, человек не ценит, а он выбирает что получше, остальное – в грязь.
Колени подогнулись, я села прямо на траву, рядом с этой канавой. Обхватила себя руками, сидела и смотрела на выброшенные банки. Ни злости не было, ни слез, только тяжесть, как после целого дня на грядках, когда ни рукой пошевелить, ни головой.
Вечером позвонила Тамаре. Та сняла трубку не сразу.
– Тома, ты зачем банки выбросила?
В трубке послышался смешок:
– Какие банки, мам? Ты о чем?
– Мои банки, огурцы и помидоры. В канаве лежат.
Тамара молчала, потом вздохнула.
– Ну... выбросила и выбросила, – наконец выдавила она. – Они воняли. Мам, ну чего ты из-за банок-то...
– Если не нужно – скажи прямо, я людям раздам. Прасковья возьмет, Катерина возьмет, тетя Шура возьмет. Но зачем в канаву, Тома? Зачем в грязь?
Она повесила трубку. Я вышла на крыльцо. Вечер стоял душный, воздух загустел, пахло прелой ботвой и далекой грозой. За околицей стрекотали цикады.
Впервые за все лето подумала: а если и правда Прасковье отнести? Катерине? Кому-то ведь в радость будет.
Но пока гнала от себя эту мысль, рано, дочка все-таки. Своя.
А наутро пришла Прасковья. Прихрамывала, с палочкой, долго топталась у калитки. Лицо у нее было такое, словно она только что антихриста живьем увидела.
– Слушай, Клав... – начала она. – Что я тебе хочу сказать… Молчала, молчала, и – не могу…
***
Прасковья зашла, села тяжело на табуретку, палочку к столу прислонила.
– Я на прошлой неделе к врачу ездила в райцентр, – начала Прасковья. – Ноги опять, сама знаешь. После больницы пошла к автостанции через рынок, автобус ждать.
Замолчала, поерзала на табуретке.
– Ну?
– Клав, я там твои банки видела… Я их сфотографировала, кстати.
Не сразу дошло. Но Прасковья смотрела на меня прямо, по-деревенски, без уверток.
– Подошла поближе, а там подписи твоим почерком. Огурцы, помидоры, маслята. Рядом картоночка: «Домашние, от бабушки». А цены… – она не договорила и покачала головой.
Я сидела, слышала каждое слово, а внутри медленно холодело. Вспомнились дочкины слова: «Мне от тебя ничего не нужно, мама». Вот, значит, как. Нужно, выходит?
Прасковья достала из кармана телефон, показала снимок. И я увидела свои банки. С подписями.
– Вот, значит, как, – снова пронеслось у меня в голове, и я едва не рассмеялась.
Ох и верткая у меня дочь… Пристроила, значит, кому-то мои банки, а ненужное выбросила. Н-да…
***
В субботу я встала засветло. Утро было прохладное, роса на траве серебрилась, паутина между столбами калитки блестела на солнце. Надела чистый платок, юбку, кофту. Дошла до остановки, села в автобус и поехала в райцентр.
Рынок начинался от автостанции. В третьем ряду у кирпичной стены я увидела свои банки на прилавке. За прилавком сидела женщина, частница, со своими банками. А рядом с ней сидела Тамара.
Я подошла. Дочь подняла глаза, и лицо у нее поплыло, как помидор в мутном рассоле.
– Мам... Ты чего тут?
Покупателей было много, кто-то уже спрашивал у частницы «почем помидорчики», указывая на мои, и я решила, что пора. Я набрала в грудь побольше воздуху и начала:
– «Мне от тебя ничего не нужно», да?
Тамара заерзала:
– Мам…
– Что «мам»? Половину моих закруток в канаву выбрасываешь, а вторую половину, покрасивше, продаешь, да еще и втридорога?
– Мам, перестань... Не здесь, пожалуйста...
– А где, Тома? Дома ты не слышишь. По телефону трубку вешаешь. Где мне сказать-то?
Все смотрели на нас. Бесплатный спектакль, как же.
– Вот что, Тома, – проговорила я, – я не прошу у тебя часть выручки, пусть это остается на твоей совести. Но люди пусть знают…
И я повысила голос:
– Что я своего разрешения продавать мои банки не давала!
Выступив, я развернулась и пошла к остановке.
***
С дочерью мы с этих пор не общаемся практически. Не знаю, как там у нее дела, но соседка говорит, что больше моих банок на рынке не видела.
Банки я кручу по-прежнему, только раздаю: Прасковье, Катерине, тете Шуре. Берут, благодарят, а Прасковья каждый раз тащит что-нибудь взамен. То яблоки, то кабачки, а бывает, просто заходит посидеть вечером на крыльце.