Он позвонил в среду, ближе к вечеру. Я как раз стояла в прихожей, разматывала платок с шеи и думала, не купить ли наконец новые шторы в спальню, потому что старые выгорели до неприличия. Номер незнакомый, голос я тоже не сразу узнала. А потом это его «послушай», и я вспомнила.
В большей степени вспомнила, как меня раздражало это «послушай», с которого он начинал каждый разговор, будто я и без того не слушала.
– Варя, это Сергей, – сказал он. – Послушай, не бросай трубку.
Я не собиралась бросать. Мне было любопытно.
Конечно, надо рассказать, кто он такой, этот Сергей. Бывший муж. Фотограф, когда-то подававший надежды, а потом переставший их подавать.
***
Мы прожили вместе долго, а потом он ушел. К другой, разумеется. Сын наш Ефим тогда еще в школу ходил, портфель таскал тяжеленный, по утрам не хотел вставать, а по вечерам ждал отца с работы. Потом перестал ждать.
Теперь Ефим – взрослый мужик, выше меня на голову, работает, живет отдельно. А Сергея я как-то потеряла из виду.
Ну, то есть не «как-то», а совершенно сознательно: убрала фотографии, сменила замки, выучилась на страхового агента и начала жить заново. Кредит на квартиру, завтраки и ужины из того, что есть в холодильнике.
И свобода.
***
Он говорил долго. Про то, что думал обо мне, что жалеет, что хочет попросить прощения. Голос у него стал другой: тише, глуше, с какой-то незнакомой хрипотцой, будто простуженный или уставший до предела. Я слушала, грела суп на плите и кивала в пустую кухню.
– Ты же помнишь, как мы на Волгу ездили? – говорил он. – Палатка еще порвалась, а мы смеялись. И Ефимка маленький был совсем…
Я не помнила такого. То есть, может, и ездили, может, и порвалась. Но палатка, Волга, смех, все это лежало где-то так далеко, что доставать не хотелось. Как коробки на антресолях, до которых руки не доходят годами, а потом ты их просто выкидываешь. Он говорил «помнишь», а я пыталась почувствовать хоть что-нибудь, обиду, злость, нежность, жалость.
Ничего. Суп закипел, крышка подпрыгнула на кастрюле, за окном загудел мусоровоз. Обычный вечер.
– Сереж, я даже не помню, в каком году мы поженились, – призналась я. – Приезжай, если хочешь. Мне все равно.
Он замолчал. Потом выдохнул:
– Приеду.
Я положила трубку, доела суп, вымыла тарелку. За окном темнело, фонарь у подъезда мигал, как обычно. Ничего не изменилось. Впрочем, я и не ждала, что изменится. Странное было ощущение, будто позвонили из поликлиники напомнить про талон, а я и забыла, что записывалась.
На следующий день я все рассказала Вере. Вера – моя подруга, маникюрша, коренастая, тяжелая, с длинными светлыми волосами и привычкой моргать часто-часто, когда волнуется. Она заморгала.
– Варь, а ты хоть помнишь, как его по батюшке?
Я засмеялась. Конечно, помню. Или нет? Сергей… Сергей… Вера смотрела на меня, моргала, ждала. Я махнула рукой:
– Да помню, конечно, просто сейчас вылетело.
Вера хмыкнула и перевела разговор на клиентку, которая третий раз переделывала покрытие.
А ночью я лежала и пыталась вспомнить. Отчество крутилось где-то рядом, как фамилия актера из старого фильма, когда и лицо помнишь, и роль, а фамилию не вытащишь из памяти. Перебирала: Петрович? Нет. Иванович? Нет, это сосед снизу, который вечно жалуется на шум.
Николаевич? Вроде тоже нет. Так и заснула, не вспомнив. Решила: ерунда, бывает. С кем не случается. Просто устала.
***
Он приехал через неделю. С чемоданом. Я открыла дверь, посмотрела на него и первое, что заметила – сандалии на носки. Сандалии, которые бесили меня еще в браке. Он натягивал серые хлопковые носки и влезал в коричневые сандалии, и я каждый раз говорила, что это позорище, а он каждый раз отмахивался.
Сам Сергей осунулся, высох, рубашка болталась на плечах, будто не его, а чужая, с барахолки. Он щелкнул языком, прежде чем заговорить. Эту привычку я когда-то знала наизусть. Странно, привычку помню, а отчество нет.
Сели на кухне. Я поставила чайник, достала сушки, дешевые, с маком, других не держу.
Он рассказывал. Та женщина его бросила через пару лет, когда деньги кончились, а фотографии перестали кому-то быть нужны. Потом скитался, снимал комнаты, подрабатывал на свадьбах, а потом он, который когда-то мечтал о выставках, продал объектив, который берег как зеницу ока... Жить стало негде и не на что.
Я слушала, подперев щеку рукой, и ловила себя на мысли, что думаю не о нем, а о кране в ванной, который подтекает уже вторую неделю. Конечно, раньше я бы расстроилась или хотя бы посочувствовала.
А сейчас было ощущение, будто мне рассказывают про знакомого знакомых, и положено кивать, но сочувствовать необязательно.
– Варь, дай мне второй шанс, – попросил он и потянулся к моей руке через стол. – Ефиму нужен отец. Мы же семья были.
Я отодвинула руку вместе с кружкой.
– Ефиму? – переспросила я. – Ефиму нужен отец?
Он кивнул, и тут зазвонил мой телефон. Ефим. Он звонил каждый вечер. Иногда на минуту, иногда на полчаса – спросить про мои дела, рассказать про работу. Я включила громкую связь.
– Мам, привет, – бодро начал Ефим. – Ты как?
– Нормально, – отозвалась я. – У меня тут… гость.
Ефим, видимо, понял, я же рассказывала ему про звонок. Потом он пробурчал:
– Мам, если ты его пустишь, я к тебе больше не приду.
У Сергея вытянулось лицо. Ефим помнил. Помнил, как не спал, прислушиваясь к ссорам за стенкой. Помнил, как я плакала в ванной комнате, пустив воду, чтобы не было слышно. Помнил, как отец ушел, молча, с сумкой, не обернувшись. Сам он тогда стоял в коридоре в пижаме и смотрел ему вслед.
Мне об этом сын рассказал только через несколько лет, между делом, за ужином.
– Ефиму нужен был отец, – я прямо посмотрела на бывшего мужа, – отец нужен был, когда он ночами температурил, а я бегала между работой и аптекой. Когда он в школе дрался, потому что кто-то брякнул, что папа его бросил. Когда у него выпускной был. А сейчас все это позади. Ефим вырос. Ты опоздал, Сережа.
Говорила я спокойно, тем голосом, каким на работе объясняю клиенту, что страховой случай не наступил и оснований для выплаты нет.
Он молчал. Потом встал, взял чемодан, потоптался у порога.
– Я в гостинице побуду, – вымолвил он. – Подумай.
Думать я не стала. Закрыла дверь, сполоснула его кружку, протерла клеенку. Вечером Вера позвонила, поинтересовалась:
– Ну что, был?
– Был, попросила уехать.
Вера помолчала, потом выдала:
– А ты заметила, когда мужик просит второй шанс, он почему-то всегда имеет в виду, что ты начнешь все сначала, а он просто вернется?
Я подумала – именно так. Именно это меня и царапнуло, только я не могла подобрать слов.
Он не уехал. Остался в гостинице. Звонил каждый день, я перестала брать трубку. Приходил к подъезду, сидел на лавочке. Один раз позвонил в дверь, я не открыла. Стояла в коридоре, смотрела на дверную ручку и ждала, пока шаги стихнут на лестнице.
Не из страха и не из обиды, просто не хотелось. Я уже была в халате, собиралась спать, сил на чужих людей у меня не осталось.
***
Через три дня Сергей стоял у моей работы. Я вышла после обеда на крыльцо подымить. Солнце, тепло, Люда из отдела выплат и Таня-стажерка шли следом, обсуждали какой-то сериал, и он был там, у входа. Букет гвоздик зажат в кулаке, глаза красные, воспаленные, в тех же сандалиях на серые носки.
Рубашка мятая, та же. Он увидел меня, шагнул навстречу, и лицо у него пошло складками, подбородок задрожал, лоб сморщился, глаза сжались.
– Варя, – произнес он, – я болен. Мне мало осталось, понимаешь? Прости, пока есть время. Пожалуйста.
Люда за моей спиной охнула. Таня застыла с телефоном в руке, рот приоткрыт. Прохожая с коляской обернулась, притормозила. Сергей стоял, вытянув руку с гвоздиками, и плакал. Гвоздики подрагивали у него в кулаке.
Конечно, со стороны картинка была ясная: больной, худой, несчастный человек пришел к бывшей жене, стоит чуть ли не на коленях и молит о прощении. В такие моменты любая нормальная женщина, по общему мнению, должна размякнуть.
Я видела, как Люда уже готовилась пустить слезу, как Таня смотрела на меня выжидающе, будто ждала, что я сейчас обниму его и скажу:
– Ладно, проехали.
А если иначе… Что ж, весь этот двор, эта скамейка, эти прохожие – все уже вынесли мне приговор. Я – злая. Он – бедный. Осталось подписать. А я стояла и не чувствовала ничего, ни злости, ни мести, ни торжества.
Люда наклонилась к моему уху:
– Варь, ну что ты. Человек же больной. Прости его, чего тебе стоит.
Челюсть свело, будто от кислятины. Мне полагалось быть доброй, великодушной, всепрощающей, потому что он плачет, потому что гвоздики, потому что «чего тебе стоит». А стоило. Столько лет я собирала себя по кускам, выплачивала кредит, тащила на себе сына. Ела сушки с маком вместо нормального ужина и вставала ни свет ни заря после двух-трех часов рваного сна. И теперь мне предстояло «понять и простить».
Я взяла букет и положила его на скамейку рядом со входом. Выпрямилась, посмотрела ему в лицо.
– Сергей, – негромко проговорила я, – как тебя по отчеству? Я правда не помню.
Сергей недоуменно посмотрел на меня.
– Вот видишь, – усмехнулась я. – А ты говоришь, прости. Что прощать-то, Сереж? Я забыла. Не специально. Просто забыла.
Развернулась, поправила платок на шее и пошла обратно в офис. В голове было пусто и легко. Дверь за мной закрылась, кондиционер загудел привычно.
Сергей долго еще стоял возле крыльца, а потом медленно побрел прочь.
***
Прошло три месяца. Я ходила на работу. Гвоздики давно завязли, Сергей уехал то ли в Москву, то ли еще куда, я не спрашивала и не хотела знать. Мне он не звонил.
Вера меня похвалила. Коллеги пошептались с неделю, а потом забыли, у них свои мужья, свои истории. Платок на шее я ношу до сих пор, он был из тех времен, когда я была молодая и думала, что за каждым браком стоит что-то большое, от чего невозможно уйти.
Оказалось, возможно. Уйти так далеко, что обратной дороги не вспомнишь. Как отчество бывшего мужа, которое выветрилось из головы вместе с датой свадьбы, запахом его одеколона и привычкой ждать.