Алексей Герман подбросил в топку:
«Русская интеллигенция с таким увлечением презирает свой народ, что понятно, почему у нас нет ни современных Чеховых, ни Чайковских: столь страстно отделять себя от почвы могут только мудаки, не понимающие нужды синергии жизни и искусства, выбирающие маньеризм вместо исповеди. С другой стороны, и народ в значимой своей части угрюмо возненавидел всё искусство, которое сложнее новогоднего концерта по центральному телевидению, — иное вызывает у него головокружение и подозрение в шпионаже. Нельзя сказать, что народ наш любит и любил в иные времена рассуждать о Декарте, но при большевиках было чуть лучше. Хоть кто-то отличал Декарта от декольте. В нынешнем времени Декарт окончательно превратился в элемент для украшения жилища, который продается в ряду 27 секции А после электротоваров - налево. Так и живут народ и интеллигенция, словно несчастливая и бездетная семья, у которой соитие произошло ещё в эру до сотовых телефонов».
Алексей Герман — человек безусловно талантливый, но в данном пассаже он, как мне кажется, слегка пересолил. Красиво. Но, простите, это больше похоже на стендап, чем на анализ.
Позвольте мне, как человеку, который эти самые «почву» и «культуру» наблюдал вживую ещё в те времена, когда Декарт и декольте действительно были разными понятиями, внести небольшую поправку.
Во-первых, насчёт презрения. Русская интеллигенция презирает народ ровно с той же страстью, с которой народ презирает интеллигенцию. Это такая национальная игра в гляделки, которая длится уже лет двести. Но называть это главной причиной отсутствия новых Чеховых — это как объяснять отсутствие дождя тем, что вы забыли зонт. Чехов появился не потому, что народ любил интеллигенцию, а потому, что была среда, где талант мог реализоваться. Сейчас этой среды нет — она распалась на атомы, каждый из которых сидит в своём телефоне и пишет гневные посты.
Во-вторых, большевики. Утверждение, что «при большевиках было чуть лучше» — это, знаете, как сказать, что при Гитлере поезда ходили по расписанию. Да, было больше обязаловки, больше внешней дисциплины, и люди действительно иногда отличали Декарта от декольте. Это была не любовь к знанию, а ритуальное поклонение. И когда ритуал рухнул, всё это знание испарилось быстрее, чем водка в сельсовете.
В-третьих, насчёт народа. Да, народ наш не любит сложное искусство. Но он его и не обязан любить. Искусство, которое требует от зрителя подготовки, — это не общедоступный аттракцион, это элитарный клуб. И народ, справедливо, не хочет платить за вход в клуб, где ему будут объяснять, что он неуч. Но вот что интересно: когда этому самому народу показывают настоящий талант — без пафоса, без зауми, просто и честно, — он откликается. Откликается на Высоцкого, на Цоя, на Шукшина. Так что проблема не в том, что народ тупой, а в том, что интеллигенция разучилась говорить с ним на одном языке. Она либо снисходит до него, как до ребёнка, либо читает лекции, как профессор в аудитории. А надо просто быть человеком.
И последнее: эта метафора с бездетной семьёй, у которой «соитие произошло ещё в эру до сотовых телефонов» — она, конечно, смешная. Но смех сквозь слёзы. Потому что соитие-то было, и дети могли бы родиться. Но вместо детей получился бесконечный взаимный счёт. Кто кого больше презирает, кто кого больше не понимает. А искусство, которое могло бы стать этим ребёнком, так и осталось зародышем. И виноваты в этом, как ни крути, обе стороны. Но больше, пожалуй, та, которая считает себя умнее. Потому что ум — это ответственность. А у нас с ответственностью, как всегда, проблемы.