Невестка позвонила в два часа ночи. Впервые за все то время, что я знала ее, она звонила сама.
Впрочем, начну по порядку. Когда Вадим привел Милану знакомиться, я подумала: хорошая девочка. Приземистая, крепко сбитая, с красивыми локонами, которые она заправляла за уши коротким нервным движением.
Говорила тихо, но так, что переспрашивать не хотелось. Потому что тон был неприятный, высокомерный какой-то. Дома ходила в брюках со стрелками: даже белье на балконе развешивала ровно, по линеечке, и полотенца складывала в три оборота, не больше, не меньше. Я тогда еще подумала: аккуратистка, это ведь хорошо, правда? Порядок в доме – порядок в голове.
Вадим рядом с ней становился тише. И вообще изменился. Например, раньше на мизинце носил печатку с бирюзой, которая осталась от отца. А как с Миланой сошелся, снял, в карман убрал. Я не стала спрашивать, зачем.
***
Когда мою внучку Людочку забирали из роддома, Вадим позвонил утром. Голос был виноватый, глухой, как из-под подушки.
– Мам, Милана говорит, что только мы вдвоем будем. Ну ты же понимаешь, она устала, ей не гостей...
Я поняла, хотя розовый конверт с кружевной лентой уже лежал на стуле в прихожей, а рядом стоял пакет: распашонки, чепчик и крохотные носочки, которые я вязала по вечерам весь последний месяц. Все осталось дома.
Вадим заехал вечером, забрал конверт и остальное. Я вышла к нему на лестничную площадку, протянула пакет. Он взял, не глядя в глаза, затолкал в рюкзак.
– Передай Милане, – сказала я. – Я не обижаюсь. Но и врать не буду – больно мне.
Вадим кивнул, потоптался и неловко кивнул. Потом я стояла у окна и смотрела, как он уходит через двор. Сумка оттягивала ему плечо. Я повернула руку, посмотрела на мужнины часы. Тяжелые, мужские, с поцарапанным стеклом – совсем не женский вариант, но я все равно их носила, не могла с ними расстаться. Стрелка ползла медленно. Времени было много, а делать стало нечего.
На следующее утро соседка Рая из квартиры напротив встретила меня на лестнице. Лицо светилось.
– Фаина, ты представляешь, мой-то внук – богатырь! Забирали вчера, вся семья собралась, я шарики несла, такую связку купила, что чуть не улетела вместе с ними!
Она достала телефон, принялась листать фотографии. Я кивала, улыбалась, говорила «красавец какой». Рая не заметила ничего. А я пришла домой, села вязать, очередную кофточку, уже побольше, на вырост. Сложила в шкаф, на полку, где уже лежали распашонки. Стопка детских вещей росла, а отдать было некому.
***
Так прошел год, в течение которого я видела внучку раз пять от силы, и то мельком. Вещи для нее невестка принимала, но меня в их жизнь не пускала.
На первый день рождения Людочки меня все же позвали. Милана позвонила сама, голос ровный, вежливый:
– Фаина Сергеевна, приходите к трем. Только ненадолго, у Людочки режим. Полчаса только побудете, хорошо?
Я собиралась с утра. Надела чистую блузку, причесала косу, застегнула часы на запястье. Подарки уложила в бумажный пакет: мишка мягкий, платьице, не вязаное, покупное, чтобы Милана не фыркнула, что это «бабкино рукоделие». Были уже такие случаи. Но вязаную кофточку все-таки сунула на дно, не удержалась.
Милана открыла дверь, не впуская дальше порога.
– Не разувайтесь, – сказала она тихо, отрывисто. – Мы быстро.
Из глубины квартиры тянуло тортом, слышались голоса. Я стояла в коридоре с пакетом в руках, а мимо, из кухни в комнату, прошла женщина – Миланина мать, Алевтина. Она несла блюдо с нарезкой, улыбнулась мне мимоходом, как соседке, которую встретила случайно. Из-за ее спины я увидела стол: салфетки, свечи, стульчик, украшенный шариками. Праздник шел без меня, и судя по всему, шел давно.
Милана протянула руку за пакетом.
– Спасибо. Людочка спит после обеда, но я ей все передам.
Я посмотрела на пакет в своих руках, потом подняла глаза на Милану, ей явно не терпелось закрыть за мной дверь
– Подарки я Людочке сама отдам, – сказала я и прижала пакет к себе. – Когда ты разрешишь мне войти в дом.
Милана замерла, губы дернулись, но слова не вышли. За ее спиной, из комнаты, прилетел тонкий голос, Людочка что-то радостно лепетала. А мне сказали, что она спит...
Милана закрыла дверь, тихо, без хлопка, только щелкнул замок. Я постояла, прислушиваясь, голосок смолк. Потом развернулась, спустилась по лестнице и пошла к остановке с пакетом, который теперь казался гораздо тяжелее, чем весил.
***
Невестка позвонила в два часа ночи. Я не сразу поняла, кто это. Голос был непривычный: не тихий и отрывистый, а сырой, плывущий, с провалами.
– Фаина Сергеевна... Мне плохо. Я врачей вызвала, но Людочка... Ее не с кем оставить, Вадим в рейсе, мама уехала к подруге. Приезжайте, пожалуйста.
«Пожалуйста» она произнесла так, будто это слово было ей физически неудобно – как обувь не по размеру.
Я глянула на часы: стрелка стояла на двойке, царапина на стекле блестела в темноте. Потом встала, оделась.
Такси приехало быстро. Водитель покосился на меня: грузная женщина в куртке поверх ночнушки, с набитой сумкой. Я назвала адрес и всю дорогу смотрела в окно, на пустые улицы, на фонари. Ни о чем не думала, точнее, не давала себе думать.
Милана открыла дверь в халате. Лицо серое, мокрое, волосы прилипли ко лбу. Пахло чем-то лекарственным, кислым. Из комнаты доносился плач, тонкий, обиженный, сонный.
– Там, – Милана кивнула в сторону детской и привалилась к стене.
Я прошла мимо нее по коридору. Взгляд скользнул по кухне. На холодильнике висели магнитики, фотографии. Одна бросилась в глаза: Людочка на качелях, а рядом Алевтина: обнимает, смеется, в руке стаканчик мороженого. Чужая жизнь, в которой мне места нет. Но именно меня позвали на помощь...
Людочка сидела в кроватке в одной пижамке, мокрая от слез, дрожала. Окно в детской было открыто, сквозняк тянул по полу. Я подошла, взяла ее на руки. Она ткнулась носом мне в шею, маленькая, горячая, и сказала сиплым голосом:
– Баба Фая. Мама болит.
Я открыла сумку. Достала кофточку, теплую, на пуговках, связанную моими руками, которую давно хотела подарить внучке, и надела на Людочку. Застегнула каждую пуговицу. Кофточка была впору: я угадала размер, хотя не видела внучку полгода.
Потом вышла в коридор. Милана сидела на полу у стены, обхватив колени. Подняла глаза: мутные, испуганные.
– Я ее забираю к себе до утра, – сказала я. Негромко, ровно, хотя ручку сумки перехватила так крепко, что заныли суставы. – А ты лечись. Врачи скоро будут.
Милана качнулась вперед.
– Подождите...
– Нет, – я ее не перебивала, просто сказала следом, без паузы. – Подумай, Милана. Ты звонишь мне, когда тебе плохо. А когда хорошо – я чужая. На выписку нельзя, на день рождения в дверях постою. А ночью – приезжайте, Фаина Сергеевна. Так не бывает. Я не скорая помощь. Я бабушка. Так что дай мне позаботиться о моей внучке.
Людочка обхватила меня за шею, прижалась щекой. Кофточка на ней пахла шкафом и нафталином. Я перехватила сумку, поправила куртку и вышла. Дверь не хлопнула: я прикрыла ее аккуратно, одной рукой, потому что во второй держала внучку.
***
Эта ночь стала переломной. Вадим привозит внучку ко мне каждую субботу.Милана мне не звонит. Мы не помирились, нет. Она не запрещает Вадиму привозить дочку, но сама не приходит и не зовет. Конверт с кружевной лентой так и лежит в шкафу: я не выбросила.
Иногда достаю, разглаживаю ленту и убираю обратно. Может, когда-нибудь пригодится. А может, и нет. Главное, что теперь я есть в жизни своей внучки.