– Если мне ребенок не родной, это не мой ребенок, – категорично заявил Георгий и аккуратно закрыл дверь.
Полина сидела на ковре в коридоре, держала в руке пластмассовую лошадку. Ей было чуть больше года, она еще толком не ходила, только перебирала по ковру ладошками. Георгий прошел мимо нее к выходу, не наклонился, не погладил по голове, даже не посмотрел вниз. Обогнул, как мебель.
Я стояла у стены, прижимала к себе стопку его рубашек, которые он забыл. Тогда я еще верила, что он вернется за ними…
Мы прожили вместе чуть больше года. Я честно рассказала ему про Полину до свадьбы, предупредила, что дочь не его. Георгий кивнул, поджал свои тонкие губы – он всегда их поджимал, когда обдумывал что-то – и бросил:
– Разберемся.
Не разобрались.
Конечно, я должна была догадаться раньше. Он ведь ни разу не назвал Полину по имени. Говорил «ребенок», «она», все в таком духе. Кормил, когда я просила, менял подгузник молча, как будто выполнял повинность.
Однажды я услышала, как он объяснял по телефону своему другу:
– Ну, это ее ребенок, не мой.
Я тогда промолчала, потому что промолчать было проще, чем спорить.
***
Он вернулся через три года. Не за рубашками – за какими-то документами. Полина к тому времени ходила в среднюю группу детского сада, рисовала маркерами на обоях и говорила длинными фразами. Я работала инженером на заводе, уходила засветло, возвращалась затемно.
Георгий пришел в субботу утром. Те же джинсы с потертостями на коленях, те же тонкие губы, сжатые в полоску. Полина играла на полу, строила башню из кубиков.
Когда он вошел, посмотрела на него снизу вверх и уточнила:
– Мама, а кто этот дядя?
Она его не помнила… Она его совсем не помнила, и отчего-то от этого стало легче. Георгий тоже услышал. Посмотрел на Полину и криво усмехнулся. Он забрал документы и ушел, Полина даже не подняла голову от кубиков.
Вечером, когда я мыла посуду, а Полина возила лошадку по столу, она вдруг поинтересовалась:
– Мам, а этот дядя к нам еще придет?
– Нет, не придет, – отозвалась я.
Полина кивнула и вернулась к лошадке. Через неделю пришел не он, пришла его мать.
***
Баба Гера, Генриетта Павловна, явилась без звонка.
– Ритка, – пробасила она с порога, – я все знаю. Жора ушел. Но я-то не уходила. Бабушек бывших не бывает.
Я впустила ее, потому что не впустить Генриетту Павловну было физически невозможно. Полина сразу подошла к ней, ткнулась лбом в колено. Баба Гера погладила ее по макушке, достала из кармана жилетки карамельку, развернула, сунула в ладошку.
– Я буду приезжать по субботам, – заявила Генриетту Павловну. – Ты не спорь.
Я и не спорила.
Она приезжала каждую субботу, привозила гостинцы. Один раз притащила коробку с фломастерами, и Полина изрисовала ими полпачки бумаги, пока мы пили чай. На одном из рисунков были две палочки с кружочками.
– Это ты и бабагера, – объяснила Полина.
Баба Гера забрала рисунок с собой.
Георгий про это не знал. Баба Гера сразу поставила условие:
– Сыну – ни слова. А то он мне потом выдаст, я его знаю. Но это моя внучка, мне без разницы, его она или нет.
Постоянно скрывать ее визиты не получилось. Георгий как-то узнал и позвонил мне в тот же вечер.
– Ты настроила мою мать против меня! – злился он. – Ты ею пользуешься. Она старая женщина, а ты тащишь из нее деньги и подарки.
Я могла бы заметить, что Генриетта Павловна тратит на Полину свои деньги и свое время. Что никто ее об этом не просил. Что она сама пришла, что это ее выбор. Но я устала оправдываться перед человеком, который ушел сам.
– Гога, твоя мать взрослый человек, – спокойно заметила я. – Она сама решила. Как и ты. Только она выбрала ребенка, а ты – свою правоту.
Он бросил трубку.
А потом позвонила баба Гера. Она рассказала, что Георгий приехал к ней, кричал, что она предала его. Поставил ультиматум.
– Сказал мне: или я, или эта, – Генриетта Павловна помолчала. – «Эта» – это он про Полинку. Ну я и выбрала…
Я молчала, потому что боялась, что разревусь в трубку. Баба Гера выбрала внучку, а не сына. Родная мать отвернулась от Георгия ради девочки, которая ей чужая.
***
Когда она приехала в следующую субботу, я обняла ее у порога. Первый раз за все время. Она пахла вишневым вареньем и стиральным порошком, жилетка колола подбородок. Стояли мы так долго, пока Полина не потянула бабу Геру за руку – показывать новый рисунок.
На рисунке были три палочки с кружочками.
– Это мама, это бабагера, а это я, – объяснила Полина.
Третья палочка была самая маленькая.
Перед сном, когда я укладывала Полину, дочка вдруг задумчиво проговорила:
– Мам, а у Саши в садике есть папа. А у меня нет?
– У тебя есть я и баба Гера, – отозвалась я.
Полина подумала и кивнула.
А через день на телефоне пришло голосовое от Полинкиной воспитательницы:
– Рита, это Лилия Андреевна, воспитательница из садика. Перезвоните, пожалуйста. Мне нужно вам кое-что рассказать.
***
Лилия Андреевна говорила осторожно, подбирая каждое слово.
– Рита, я не хотела вас пугать, – начала она. – Но к нам уже не первую неделю приходит мужчина. Стоит и смотрит на детей. Он… Он пытался поговорить с Полиной.
– Как он выглядит? – взволнованно поинтересовалась я.
– Невысокий, худой. В джинсах с потертостями. Стоит у дальнего угла, там, где кусты. Каждый день, когда дети выходят на прогулку. Стоит минут по двадцать, потом уходит… В полицию звоним?
Я знала, кто это. Конечно, знала.
– Не надо в полицию, – попросила я, – я сама разберусь.
Я отпросилась с завода. Приехала к садику к концу обеденной прогулки, когда дети еще были на площадке. Прошла вдоль забора к дальнему углу, где сирень росла неровным рядом.
Он стоял там. Те же джинсы, потертые до белых нитей на коленях. Руки в карманах. Смотрел через прутья забора, не шевелился. Лицо его было другим, осунувшимся, незнакомым, с темными кругами вокруг глаз. А губы все те же, сжатые в полоску, только теперь они дрожали.
Я остановилась в нескольких шагах. Он обернулся и увидел меня.
– Рита… – тихо выдохнул он.
И замолчал, потому что дальше слов у него не было.
В горле встал ком. Защипало в носу. Я сглотнула, перехватила ремень сумочки обеими руками и держала, пока не стало легче дышать.
– Зачем ты здесь?
– Я не мог не приходить, – он говорил тихо, почти шепотом. – Я просто… смотрю на нее. Она похожа на тебя. Я каждый день прихожу сюда и стою, смотрю... Пусти меня обратно. Я был неправ.
Вот ведь как получается. Три года назад он прошел мимо нее. А теперь стоял у забора, переминался с ноги на ногу и просил. Впервые за все годы он признал, что был неправ.
Я не успела отреагировать, потому что в следующую секунду Полина меня увидела.
Она побежала к нам через площадку, размахивая листом бумаги. Добежала до забора, просунула рисунок между прутьями, ткнула пальцем в фигурку.
– Мама! Смотри! Это дядя, который на меня смотрит! Я его нарисовала! – она показала на кривую палочку с кружочком, а потом подняла голову и посмотрела на Георгия. – Это мой папа, да?
Георгий посмотрел на рисунок. Потом на Полину. Губы у него разъехались, подбородок задрожал, он схватился рукой за прутья забора.
Я посмотрела на рисунок. Кривая фигурка у забора. Буквы не было, она еще не умела писать, но слово «папа» уже прозвучало. Полина назвала его папой. Незнакомого мужчину, который стоял у забора и смотрел на нее через прутья.
Привязалась, не зная, кто он. Уже выбрала…
Георгий ждал.
– Ты стоял у забора, – проговорила я тихо. – Как чужой. Потому что ты и есть чужой, Гоша. Ты сам это выбрал. А она… Ей нужен был папа. Просто папа, который наклонится и погладит по голове. А ты обошел ее, как мебель, и ушел.
Он стоял и молчал.
– И теперь ты пришел. Тайком, как вор. Она нарисовала тебя и назвала папой, потому что ей нужен папа. Любой. Даже тень за забором. Но я не могу, Гоша. Если я тебя пущу, а ты через полгода снова решишь, что она не твоя, она сломается. Не как тогда, когда ей было все равно. Сейчас ей не все равно. Сейчас она уже говорит «папа».
Я протянула руку через прутья, осторожно забрала рисунок из рук Полины.
– Иди в группу, солнышко, – улыбнулась я дочке.
Полина послушно пошла, но пару раз оглянулась на Георгия. Он стоял, вцепившись в забор, и смотрел ей вслед.
– Уходи, Гоша, – попросила я, – и не приходи больше. Ты ей голову только морочишь.
***
Он больше не приходил. Лилия Андреевна подтвердила – мужчина у забора пропал. Ни разу с того дня не было видно его.
Баба Гера рассказала, что Георгий переехал в другой район. Звонил ей один раз, и она отчитала его.
– Я ему говорю, или ты возвращаешься, как нормальный человек, в дом, к ребенку. Или не возвращаешься вообще. Он замолчал. Ну и пусть молчит.
Генриетта Павловна все так же приезжает по субботам. Полина больше не рисует дядю у забора. Рисует маму, себя, бабагеру и лошадку. Иногда – дом с большими окнами. Папы на рисунках нет.
Рисунок с кривой фигуркой у забора лежит в ящике моего стола. Иногда я открываю ящик, смотрю на него и кладу обратно.