держат в руках похоронки. Милый твой стал невесомым, как пух. Воздух в его гимнастерке. Корни – в солдатских его сапогах. Спит он под белой березой. Движется бронзовый Жуков в садах, там, где цветущие розы. Каждая - в память о жизни одной, жертве безмерной - и только. Немцы ползут по широкой Тверской шкурою, снятой с вервольфа. Голубь хватает прямо из рук сладкую корочку хлеба. Тонкие руки московских старух. Пух, улетающий в небо. ✍️ Дмитрий Мельников
Тонкие руки московских старух
держат в руках похоронки.
Милый твой стал невесомым, как пух.
Воздух в его гимнастерке.
Корни – в солдатских его сапогах.
Спит он под белой березой.
Движется бронзовый Жуков в садах,
там, где цветущие розы.
Каждая - в память о жизни одной,
жертве безмерной - и только.
Немцы ползут по широкой Тверской
шкурою, снятой с вервольфа.
Голубь хватает прямо из рук
сладкую корочку хлеба.
Тонкие руки московских старух.
Пух, улетающий в небо.
✍️ Дмитрий Мельников
