Наверное, совершенно естественно после разговора о Любе вспомнить того, за кого она всегда идёт в бой, - Вагаршака Саиняна.
Снова обычная присказка: иллюстраций нет, в экранизации Вагаршак не попал. Использую фотографии артистов, как мне кажется, подходящих по типажу. И сначала – сильно отретушированное фото в молодости (подлинник воспроизводится в ужасном состоянии), думаю, всеми любимого П.Б.Луспекаева (при рождении, напомню, - Павел Багдасарович Луспекян):
Впервые перед нами Саинян предстаёт в воспоминаниях Любы, мечтающей соединить с ним жизнь («Я вам писала насчёт доктора Саиняна», - скажет она начальству), родить ему детей.
Странный студент, которого считают гением и о котором рассказывают удивительные вещи: «Ходили слухи, что он в самом начале войны с третьего курса был выпущен зауряд-врачом и работал хирургом, а потом что-то произошло, и он оказался у них на пятом, хоть по возрасту был совсем молодым человеком, мальчиком». Держится скрытно («Стоило с ним заговорить — и он не то чтобы краснел, а ярко багровел, так что становилось неловко продолжать разговор»), при этом «не утруждает себя какой бы то ни было зубрёжкой… Ему достаточно было вполуха выслушать лекцию любого преподавателя, чтобы знать суть предмета. Впрочем, знал он, даже не слушая».
Не слушая лекций профессора, говорящего прописные истины, он мечтает о развитии медицины. «Что он рассказывал сегодня на СНО? Это бред, буйный, нетерпимый, настойчивый. "Война доказала". Конечно, доказала необходимость этой медицинской техники, но надо ещё её изобрести. Химия, физика, отключение сердца, машина вместо почки, искусственные кровеносные сосуды из новых материалов». И Любу поражает «уверенность и как бы знание того, что произойдёт в ближайшее десятилетие. Он говорил об отключении сердца так, как будто уже видел эту операцию».
И постепенно мы будем узнавать о нём всё больше. Сначала увидим, что он готов прийти на помощь даже бьющему его человеку. Потом услышим, как им, семерым молодым врачам, пришлось работать в тяжелейших условиях: «Главный врач, главный хирург, главный терапевт и касса больницы взяли и уехали», а город не был сдан, и этим «хулиганам» приходится взять на с ебя всю ответственность: «Мы оперировали, и лечили, и, конечно, читали». А потом ещё выслушать обвинения: «Они сказали, что мы остались, чтобы дождаться немцев. И что всех оставшихся научил остаться Вагаршак Саинян, что при его биографии совершенно понятно».
Да, Вагаршак, по тогдашней терминологии, – сын «врага народа» (позднее об этом подробно расскажет в своём письме Ашхен Оганян), причём не желающий отрекаться от родителей. Роман назван «Я отвечаю за всё», а ведь впервые мы такое услышим именно от Вагаршака: «Я отвечаю за своего отца», - скажет он после слов «о том, что сын за отца не отвечает». А Ашхен пояснит: «Он отвечал и не желал не отвечать».
И именно ответственность за всё заставляет его отстаивать свою позицию, рассказывать о том, что довелось ему увидеть на фронте.
И эта же ответственность – и в его отношениях с Любой. Он требует от неё бо́льшего, чем от других: «Я буду бороться с твоей леностью и с тем, что ты нелюбопытна, всеми средствами. Вплоть до жестокостей. Я перекую твой характер. Учись на моих глазах!» И объясняет: «Мы как на войне, дорогая, но здесь нужно быть ещё честнее, чем на самой войне. Там легче, там обстоятельства, которых здесь нет. Но мы тут обязаны их видеть — эти обстоятельства…» Он верит в неё как в хорошего врача и, видимо, именно поэтому пишет ей: «Ты совершила преступление, о котором будешь сожалеть!» - узнав о её побеге (впрочем, Люба верно рассуждает: «Дураки! Разве им понять, что она там испытала? А если бы она выстрелила в этого старого влюблённого кретина из двустволки? Что тогда было бы?»)
Но именно из-за любви к Любе Вагаршак отказывается зарегистрировать их отношения, не желая ни портить жизнь ей, ни оказаться перед страшным для себя выбором: «Моя биография может толкнуть меня на известный компромисс. Какой — я ещё не знаю точно. Любимая жена, именно любимая, при обстоятельствах, которые не нуждаются в уточнении, может толкнуть на компромисс с совестью, с долгом, с тем, что я хочу делать. И тогда любимая женщина станет врагом». И заключается соглашение: «Значит, я могу считать, что мы женаты, но ты уехал пока в длительную командировку?» — «Можешь, — притягивая её к себе, сказал он, — можешь! На Северном полюсе или ещё где-нибудь, где нет ни одной женщины. Где есть только работа. И совсем не опасно, даже беспокоиться нечего, такой уж полюс. Тут дело не во мне, Любочка, а в тебе». — «Во мне? Но я ведь больше никого и никогда не полюблю». — «Тогда давай считать, что мы женаты».
И это испытание оба выдерживают с честью…
Потом Ашхен подробно расскажет, как, любя его родителей, она «прибилась к их дому», «возилась с их ребёнком», «не могла провести единого дня вне их семьи». Как её полюбил маленький Вагаршак, сказав ей необычный комплимент: «Тётя Ашхен, ты ведь очень красивая… Ни у одной маминой подруги нету такого носа и таких хороших чёрных усов. А голос у тебя, как у самого Вия…»
Она расскажет, как боролась за то, чтобы привить ему интерес к медицине, веря, что «этот мальчик предназначен для хирургии, для новой, еще будущей, еще совсем не рождённой, но уже мерцающей где-то в десятилетиях, когда мозг Вагаршака возмужает до тех удивительных пределов, которые отпущены ему природой». «Я приволокла его в больницу. Оперировали ребёнка… Итак, первая операция, на которой мой мальчик убедился в том, как ещё много можно всего придумать. Вы бы видели потом это разгорячённое лицо». Может быть, именно отсюда – приверженность Вагаршака к «хирургии детского возраста»?
Но он мечтает об изобретениях («Этот гадкий утенок начал-таки конструировать какую-то там летательную машину»; и, наверное, именно это заставит его верить в новые технологии в медицине). Сначала «он поступил в Политехнический», но после ареста и расстрела родителей «его исключили из института… Мальчик пошёл в грузчики».
С помощью настоящих людей «старухе Оганян» удалось вернуть его к жизни и обратить к медицине. Она перед смертью отправляет его к Устименко с наказом и мольбой: «Учите Вагаршака тому, чтобы он был в своей научной деятельности всегда совершенно безжалостным к собственному тщеславию, как и вообще к человеческому тщеславию… И пусть будет врачом, прежде всего врачом». И надеется, что он «станет тем, кем должен быть».
Её надежды оправдываются. Приехав к Устименко совсем больным, Вагаршак включается в работу сразу, как только сможет (не случайно же на открытии больницы Богословский прикажет: «Велите Саиняну сесть, он совсем не так здоров, как ему кажется»). И вскоре он становится одним из самых верных сторонников Устименко, так что адмирал Степанов даже скажет: «Совершенно наш Володька в молодости. То есть даже до смешного… И чёрт ему не брат! Где товарищ Устименко таких архаровцев себе добывает?» И не может Вагаршак «держаться в рамочках, когда речь шла о деле», и будет яростно защищать свою точку зрения. «Разве можно было остановить Вагаршака, если на него, что называется, "накатило"?»
Наверное, надо сказать хоть два слова о позиции Вагаршака в истории о «дезертирстве» Любы. Да, он написал ей:те жестокие слова. И это не удивительно, если вспомнить, к примеру, ту историю, когда семеро молодых людей остались в больнице. Конечно, он судит обо всём по меркам военного времени. Но, видимо, впоследствии сумел и понять, почему она это сделала – во всяком случае, ни о каких конфликтах между ним и Любой мы не знаем, наоборот, полная гармония.
Иногда автор ставит героя в достаточно комичные ситуации, и мы от души посмеёмся над сценой в поезде, когда Вагаршак и Устименко, «чтобы согреться после бессонной ночи, выпили "в плепорцию" прямо из горлышка, закусили хрустящими огурцами, весело опьянели» и Саинян, пытаясь усмирить поссорившихся «тётечек», «свесившись, сияя плотными зубами, румянцем, зрачками, произнёс короткую речь о преимуществах доброго мира над злой ссорой», а на угрозу «надрать уши» ответит: «Не говорите так, кузина Бекки, вы делаете мне больно, дорогая…» - едва не получил свою дозу побоев. Правда, потом будет полный триумф, ибо муж «Бекки» узнает в Устименко своего спасителя на фронте и окончательно смутится при известии, что Вагаршак «маме Оганян» «вроде сына и к тому же детский доктор».
Но мы ещё по-доброму улыбнёмся - и когда будут разговаривать Устименко («с видом заправского выпивохи») и Саинян («словно он и вправду помногу пивал коньяк») о водке и коньяке, и когда захмелевший Вагаршак станет просить: «Любочка, прости меня, дорогая, пожалуйста, прости», а «Бекки» растрогается: «Это ж надо иметь такие чувства. У своей супруги прощения просят, а сами от них отсутствуют. Это ж надо иметь такую совесть!»
Но едва придя в себя после дороги, Вагаршак снова вместе с Устименко ринется в бой за разумное переустройство порядков в больнице.
***************
В эпилоге романа мы узнаем, что Вагаршак, по-видимому, успешно занимается делом своей жизни, раз Устименко думает о включении его в состав делегации и постановке на обсуждение его доклада.
Судя по всему, и в личной жизни у него всё хорошо. И, я думаю, мы от души порадуемся за этого человека, сумевшего реализовать себя, ставшего «тем, кем должен быть».
Если статья понравилась , голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Путеводитель по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь