Июльский вечер ложился на деревню тяжелым, влажным одеялом. За речкой, над мокрыми лугами, клубился туман — белый, густой, как пар из-под крышки котла. Комары, предчувствуя ночь, уже вились над завалинками, и бабки махали ветками, отгоняя их от своих разговоров.
Люба сидела на крыльце почты и смотрела, как по улице, подпрыгивая на каждой выбоине, мчит «Дельта» Кольки. За спиной у него, уцепившись пальцами за сиденье, сидела девчонка. Тонкая, в джинсах на экстремально низкой посадке и в майке на бретельках, обнажающей белые плечи. В ушах у неё торчали белые наушники-капельки от розового плеера. Городская девица даже не смотрела по сторонам, качала головой в такт своей музыке и казалась здесь, среди бревенчатых изб, пришельцем из космоса.
— Внучка Михася, — сказала за спиной Любы баба Шура, бдительно следившая за дорогой. — Алёна зовут. Из Москвы на месяц приехала.
— Вижу, — Люба проводила мопед взглядом.
«Дельта» резко затормозила у ворот деда Михася. Колька, заглушив мотор, торопливо спрыгнул и протянул девушке руку, помогая слезть. Но Алёна эту руку проигнорировала. Спрыгнула сама, поправила провод плеера и прошла в калитку, даже не обернувшись. А Колька так и остался с мопедом, преданно глядя ей вслед.
Внутри у Кольки всё горело. Ему до смерти хотелось показать этой гордой девице, что он не просто деревенский пацан в пропотевшей куртке. Что он тоже знает толк в жизни. И ради этого он сегодня пошел на жертвы — выгреб из кармана все деньги, отложенные на бензин.
В сельмаге у Нинки Колька долго стоял перед витриной. Обычные карамельки его не интересовали. Он ткнул пальцем в верхнюю полку:
— Тетя Нин, дай «Nuts». Который большой, с цельным орехом.
Нинка приподняла очки, глядя на потного Кольку:
— Двадцать пять рублей, Коля. На эти деньги три булки хлеба взять можно. Уверен?
— Давай, — хмуро бросил он, выкладывая мятые рубли.
Забрав заветный, ярко-жёлтый батончик с крупными красными буквами, он аккуратно спрятал его в карман куртки, как сокровище.
Танька Пронькина увидела Кольку у колодца через полчаса. Она стояла там с двумя тяжелыми ведрами. Толстая русая коса лежала на её плече. Танька с седьмого класса считалась Колькиной девчонкой — он ей портфели носил, от гусей защищал, на мопеде катал. А теперь всё по швам пошло.
— Коль! — звонко крикнула Танька, перегораживая тропинку. — Ты чего мимо деда Михася третий раз за день круги нарезаешь? Бензин девать некуда?
— Мимо еду, — Колька отвел глаза, разглядывая свои грязные от мазута кеды.
— Мимо он едет... — Танька сделала шаг вперед, глаза её ревниво сузились. — Думаешь, я не видела, как ты эту московскую на мопеде вез? Тьфу на тебя, Никаноров! Джинсы нацепила — срам один, пупок наружу, а ты и уши развесил!
— Танька, отвали, — огрызнулся Колька, дергая кикстартер. Мопед затрещал, обдав Танькины ноги сизым дымом, и Колька рванул с места.
Танька со злостью бросила ведра, вода выплеснулась на пыльную траву. Спирало дыхание от обиды и злости на эту городскую фифу, которая приехала и за один день сломала то, что строилось годами.
Субботняя дискотека в клубе гудела на полную мощь. Старый крашеный пол скрипел под десятками кроссовок и туфель. Под потолком крутился зеркальный шар, пуская по бревенчатым стенам мелкие блики. Из колонок во весь опор орала музыка.
Колька стоял у стены, подпирая косяк. На нем была парадная куртка, а в кармане лежал тот самый жёлтый шоколадный батончик.
Алёна вошла в клуб чуть позже, местная молодежь невольно расступилась. Она была в тех же джинсах, наушники висели на шее. Она смотрела на танцующих с легкой, скучающей улыбкой.
Колька набрался смелости, нащупал в кармане шоколадку и пошел к ней через круг.
— Привет, — глухо сказал он, загораживая ей свет. — Это... держи. Тебе.
Он протянул ей жёлтый «Nuts». Алёна посмотрела на батончик, потом на пунцовое лицо Кольки, и тихонько рассмеялась:
— Шоколадка? С орехами? Спасибо, конечно, Коль, но я такое не ем. Калории, понимаешь?
Она отвернулась к подружкам, а Колька так и остался стоять с зажатым в руке батончиком. В этот момент из толпы, как фурия, вылетела Танька Пронькина. На ней была лучшая красная блузка, а глаза горели опасным огнем.
— Ах ты, мымра городская! — завизжала Танька на весь клуб, перекрывая колонки. — Шоколадками брезгуешь?! Наших пацанов приманиваешь?!
— Танька, замолчи! — Колька попытался встать между ними, но Танька оттолкнула его руку.
— Не замолчу! — орала Танька, наступая на Алёну. — Приехала тут, пупом крутит! Я тебе сейчас все твои столичные патлы повыдергаю, поняла?!
Алёна отступила на шаг, лицо её побледнело, но глаза округлились от высокомерного презрения:
— Послушай, деревенская, отойди от меня. Ты не в себе.
Танька рванулась вперед, девки из её компании заулюлюкали. В клубе началась суматоха, народ обступил их кольцом. Колька посмотрел на Таньку, крашенную ядовитыми румянами, на Алёну, которая кривилась так, будто наступила в коровью лепешку, и внутри у него закипела глухая, тяжелая злость. Стыд за этот бабский цирк переполнил горло.
— Да пошли вы обе! — гаркнул Колька так, что Танька аж осеклась.
Он со злостью швырнул жёлтый батончик на деревянную стойку сельсоветовского буфета, развернулся и, расталкивая плечами глазеющую толпу, вышел на улицу. Завел мопед с одного пинка и рванул прочь из деревни, к реке — туда, где мужики еще засветло ушли с палаткой. Там, по крайней мере, была тишина и нормальный мужской разговор.
На берегу у костра было спокойно. Толик и кум Сергей сидели на перевернутых ведрах, глядя на застывшие в черной воде поплавки-светлячки. Сом — рыба ночная, ленивая, суеты не любит.
Колька приехал, швырнул шлем на траву и молча сел на бревно у огня, протянув руки к пламени.
— Чего злой такой, как кобель на цепи? — спросил Толик, подбрасывая в костер сушняк. — С дискотеки вроде, радоваться надо.
— Девки — дуры, дядь Толь, — хмуро бросил Колька. — Танька в клубе хай подняла, орала на весь зал... Стыдоба. А эта... москвичка. Стоит, нос воротит. Тьфу.
— Ну, девка гордая, городская, — вздохнул кум Сергей, поправляя удилище. — К ней подход нужен. А Танька твоя просто ревнует, с седьмого класса ведь за тобой хвостом ходит.
Разговор прервал шорох веток. Из тумана на свет костра вышла... Алёна. Она была без своего плеера, плечи плотно сжаты от ночной прохлады. Похоже, ушла из клуба сразу за Колькой, со злости не разбирая дороги по тропинке через луг.
— Огородники... — тихо сказала она, присаживаясь на дальний камень у кромки воды. — У вас тут хоть посидеть спокойно можно? В клубе просто зоопарк какой-то.
Колька глянул на неё сердито, но промолчал. Поднялся, снял свою куртку и молча набросил ей на худые плечи. Алёна удивленно посмотрела на него, но куртку не скинула — прижала к себе, согреваясь. Пахло от неё костром и бензином, но стало легче.
Мужики, переглянувшись, деликатно поднялись.
— Пойдём мы, Серёг, повыше по течению проверим, там коряжник глубокий, — сказал Толик, поднимая удилище. — Может, там этот Серёгин сом маринуется.
Кум Сергей ухмыльнулся, поправляя кепку:
— Да выдумал твой Серёга сома-то, Толь. Откуда в нашей ледяной речке сомы? Он его после чекушки в сельмаге разглядел, у страха глаза велики. Тут отродясь крупнее голавля ничего не водилось.
— А вдруг? — подмигнул Толик. — Азарт же, Серёга! Колька, за костром пригляди, дров подкинь.
Они остались вдвоем. Туман стоял густой, ледяной — речка ключевая, даже в июле вода в омутах кости ломила.
— Я не хотела смеяться тогда, у колодца, — тихо сказала Алёна, глядя на черную воду. — Просто... всё это так странно. Я чувствую себя здесь чужой.
— Ты и есть чужая, — ответил Колька, шевеля угли палкой. — Но я... я ж по-человечески хотел. От души.
Алёна вздохнула, поднялась.
— Ладно, пойду воды из реки в чайник наберу, раз уж твои дядьки ушли. Надо же пользу приносить.
— Не ходи, Алён, там обрыв глинистый, скользко, — крикнул Колька, но она уже скрылась в густом тумане у самого берега.
Через секунду тишину прорезал короткий крик, глухой удар и тяжелый, страшный плеск воды.
Колька подскочил как ужаленный.
— Алёна!
Ответа не было. Только глухое, бурлящее хлюпанье в темноте омута. Колька бросился к обрыву, скользя и падая на колени. Внизу, в черной ледяной воде, среди коряг, безумно и беспомощно бились белые руки. Алёна уходила под воду — плавать в темноте, среди топляка, городская девчонка не умела.
Колька не думал ни секунды. Не снимая тяжелые ботинки, не скидывая одежду. Он просто ласточкой прыгнул в ледяную черную бездну.
Вода обожгла легкие, одежда мгновенно налилась свинцом, потащила ко дну. Колька вынырнул, рванул вперед, наперерез течению. Схватил Алёну за ворот майки, когда она уже скрылась под водой в третий раз. Она в панике мертвой хваткой вцепилась в его шею, утягивая за собой.
— Тихо! Слышишь, тихо! — хрипел Колька, захлебываясь, борясь с ледяным течением. Он греб одной рукой, выжимая последние силы из замерзшего тела. Кое-как, обдирая колени о прибрежные камни, он вытащил её на пологий берег у костра.
Алёна упала на бок, кашляла, со слезами выплевывая речную воду. Её колотил страшный, крупный озноб.
Колька, сам синий от холода, дрожащими руками накинул на неё свою сухую штормовку, которая лежала у палатки. Сел рядом, обнял её крепко, пытаясь отдать последнее тепло своего тела, и принялся растирать её ледяные пальцы.
— Дура... какая же ты дура... — зубы у Кольки стучали один о другой. — Я же говорил — обрыв... Там глубь трехметровая... Потонула бы к чертям...
Алёна прижалась к его промокшей футболке, уткнулась носом в его плечо и вдруг заплакала. Громко, навзрыд, без всякого московского гонора.
— Прости... прости меня, Коля... За шоколадку... за всё.
Колька бережно гладил её по мокрым, запутавшимся волосам.
— Ладно тебе... Живая — и ладно. А «Nuts» этот... я тебе новый куплю. Завтра.
Она сквозь слезы улыбнулась, сильнее прижимаясь к его крепкому плечу. В эту ночь, у затухающего костра, Алёна впервые увидела за деревенским гонором настоящего мужчину. Который не задумываясь прыгнул за ней в омут.
Утром солнце встало яркое, жаркое. Люба вышла на крыльцо почты и замерла, прищурившись от удовольствия.
У ворот деда Михася стояла «Дельта». На багажнике, укутавшись в огромную Колькину куртку, сидела присмиревшая, тихая Алёна. Наушников в ушах не было — она слушала, как Колька возится с мотором.
Колька выпрямился, достал из кармана новый жёлтый батончик «Nuts» — видать, Нинка с утра пораньше пустила его в сельмаг. Колька аккуратно разломил батончик ровно пополам, нуга и шоколад мягко поддались пальцам. Одну половинку с цельным фундуком протянул Алёне, вторую взял себе. Они сидели на мопеде, мирно жевали шоколад и тихо, стыдливо улыбались друг другу. Алёна что-то тихо сказала, и Колька весело рассмеялся, заводя мотор. Они укатили в сторону лугов, Алёна крепко обнимала его за талию.
Люба улыбнулась и пошла открывать почту. Вдвоем-то оно всегда надежнее.
На завалинке у бабы Шуры сидела Танька Пронькина. Глаза у девки были красные, опухшие от слез — всю ночь не спала. Баба Шура сидела рядом, мерно стуча спицами, вязала очередной серый носок.
— Колька за ней в омут прыгнул, — тихо, ломая пальцы, сказала Танька. — В ботинках, прямо в ледяную воду. Мне Толик утром рассказал... Мог ведь сам утонуть, баба Шура. А я вчера в клубе... дура я. Волосы кричала повыдергиваю. Стыдно-то как... Люди же видели.
Баба Шура положила спицы на колени, мягко обняла Таньку за плечи своей колючей, натруженной рукой:
— Гордость в тебе, Танюшка, кричала, а не любовь. Себя ты жалела, а не Кольку. Стыдно — оно и хорошо. Значит, совесть жива, значит, человеком растешь. Насильно мил не будешь. Колька вчера жизнь спас, мужчиной стал. А ты свою любовь еще встретишь. Чистую, без злости.
Танька шмыгнула носом, утирая слезы краем блузки, и кивнула.
Солнце поднималось над деревней, обещая жаркий, хороший день. Жизнь текла своим чередом, простая и настоящая.