Я считала шампуры. Двадцать две штуки лежали в тазу, грязные, с присохшим жиром, и я считала их, как дура, в семь утра в воскресенье. Потому что одиннадцать человек уехали вчера в десять вечера. А посуду оставили мне.
Двадцать два шампура. Я помню, что покупала двадцать. Откуда взялись ещё два — не знаю. Наверное, кто-то из гостей привёз свои, нанизал, поел и бросил в общий таз. Чтобы я мыла. Это, пожалуй, единственное, что они на эту дачу когда-либо привозили — два лишних шампура.
Меня зовут Галина, мне сорок четыре. И я хочу рассказать, как я перестала быть бесплатной прислугой для родни собственного мужа.
Дачу мы с Виктором купили восемь лет назад. На свои. И вот это «на свои» — оно тут важное, поэтому я задержусь.
Копили мы долго. Виктор работал на заводе, я — в поликлинике, регистратором. Зарплаты не те, чтоб разбрасываться. И мы не разбрасывались. Отпуск? Какой отпуск. Соседи на море, а мы дома, банки закатываем. Машину Виктору давно пора было менять — ездил на старой, чинил сам в гараже. Я три года проходила в одном осеннем пальто, и когда подруга спросила, чего не куплю новое, я отшутилась, что это, мол, винтаж.
А на самом деле мы складывали каждую копейку. В конверт, по старинке. Потому что мечтали о своём клочке земли. Чтобы яблони. Чтобы тишина. Чтобы в субботу не в четырёх стенах, а на воздухе, со своей смородиной и своим чаем на веранде.
И вот восемь лет назад мы этот клочок купили. Шесть соток за городом, кривой домик, который Виктор потом два сезона латал. Я сажала яблони — три штуки, антоновку. Сажала смородину, малину вдоль забора. Своими руками копала, поливала, укрывала на зиму. Это была не просто дача. Это была вся наша несъеденная икра, все непрожитые отпуска, всё пальто моё трёхлетнее — вложенное в землю.
Моё место. Наше с Виктором.
Первые годы так и было. Мы приезжали вдвоём, иногда с моей мамой. Тихо. Я возилась в грядках, Виктор чинил то крыльцо, то забор. Вечером жарили мясо — на двоих, на троих — и сидели до темноты, слушая, как стрекочут кузнечики. Я была счастлива. Честно, по-настоящему.
А три года назад эта тишина закончилась.
Началось безобидно. Позвонил Олег — это деверь, младший брат Виктора. Олегу сорок два, он шумный, громкий, из тех, кто входит в дом и сразу занимает его весь.
— Галь, привет! — кричал он в трубку. — Мы тут с семьёй, погода — отпад. Можно к вам на дачку, шашлычок пожарить? По-родственному.
Ну а как откажешь. Родня же. Брат мужа.
— Конечно, приезжайте, — сказала я.
Приехали. Олег, его жена Светка, трое детей. Я нажарила мяса, накрыла стол, дети носились по грядкам, Олег открыл пиво и хвалил мои шашлыки так, будто я ему лично обязана этим вечером. Уехали поздно, довольные. Посуду, конечно, оставили — но я тогда подумала: ну гости же, разок можно.
Через неделю Олег позвонил снова.
А потом ещё. И ещё. И как-то очень быстро, незаметно, без всякого моего согласия, сложилось правило: суббота — значит, на дачу едет родня. Не мы с Виктором. Родня.
— Вить, — говорю я мужу как-то вечером. — Ты заметил, что мы на своей даче уже месяц не отдыхали? Мы там работаем. Я готовлю, ты Олегу мангал раздуваешь.
— Ну они же свои, Галь, — отмахнулся он. — Брат всё-таки. Что, родне откажу?
Свои. Это слово я за то лето возненавидела.
Давайте я расскажу, как выглядели эти «шашлычки по-родственному». Чтобы вы поняли — это не один раз, это система.
Просыпалась я в субботу в шесть. Не потому, что хотела, а потому, что в магазин надо было успеть до жары и до того, как гости приедут. Ехала на автобусе — права у меня есть, а машина одна, и её Виктор обычно забирал. Тащила сумки: мясо, килограммов пять, не меньше, на ораву-то. Овощи на салат, помидоры, огурцы, зелень. Хлеб, лаваш. Лимонад детям, минералку взрослым, иногда Олег просил «чё покрепче». Уголь, жидкость для розжига, одноразовые тарелки, салфетки, соусы. Каждый раз — тысяч на восемь. Из моего кошелька. Из той же привычки складывать копейку, только теперь — не в конверт, а в чужие желудки.
И вот что меня добивало. Никто. Ни разу. Никогда не привёз продукты.
Светка как-то раз появилась с тортиком из «Пятёрочки» — и преподнесла его так, будто это королевский дар. Тортик. На двенадцать человек. А мясо, уголь, всё остальное — само собой подразумевалось, что это моя забота. Я же хозяйка.
Приезжали обычно человек десять-одиннадцать. Олег со Светкой и тремя детьми — это пятеро. Свекровь Тамара. Плюс почти всегда — Олеговы друзья. Серёга с женой. И ещё какой-то Паша, которого я толком и не знала, зато хорошо знала его собаку. Здоровенный лохматый пёс, который считал своим долгом перекопать мне все грядки. Однажды он выкопал куст смородины, который я три года растила. Просто выкопал и бросил. Паша посмотрел, хохотнул: «Ишь, садовод!» — и пошёл за добавкой.
Я тогда ушла в дом и десять минут стояла у окна, чтоб не разреветься при всех. Куст было жалко до слёз. Не из-за смородины — из-за трёх лет.
Свекровь Тамара — это отдельная глава. Ей шестьдесят девять, и она из той породы женщин, которые садятся во главе любого стола и начинают распоряжаться так, словно всё вокруг принадлежит им по праву рождения.
— Галя, принеси салат. Галя, мало мяса, неси ещё. Галя, дети сосиски хотят, поставь сварить. Галя, что за лимонад тёплый, в холодильник убирать надо!
Я носила. Ставила. Убирала. А Тамара, отхлебнув моего же компота, поучала Светку:
— Вот, девочка, учись. У нас в семье так заведено — гостей кормить до отвала, чтоб со стола ломилось. Хозяйка должна расшибиться, а гостя ублажить.
Заведено. У них. На моей даче. За мои деньги.
И ни одна из них — ни Светка, ни Тамара, ни жена Серёги — ни разу не встала, чтобы помыть хоть одну тарелку.
Один раз я попробовала намекнуть. Осторожно, вежливо. Сидим, поели, гора посуды на столе растёт.
— Светк, — говорю, — может, девочки по очереди тарелочки сполоснут? Вас вон сколько, мне одной до ночи возиться.
Светка посмотрела на меня так, будто я попросила её крышу перекрыть.
— Галь, ну ты чего? Ты же хозяйка, у тебя и рука набита. А мы в гостях, мы отдыхать приехали. Неудобно как-то — гостей за посуду сажать.
В гостях. Каждые выходные. Три года подряд. Удобную же они себе придумали формулу: пока ты «в гостях», ты ничего не должен. А что гостят они триста дней в году — это деталь, на которую можно закрыть глаза.
И я закрывала. Я улыбалась, носила тарелки, мыла, оттирала мангал, выгребала угли. Я думала — ну что я, склочница какая? Родня же. Поссоримся из-за тарелок — Виктору неприятно будет, перед братом неловко. Потерплю. Все терпят. У всех свекрови, у всех золовки. Не я первая, не я последняя.
Виктор во всём этом как будто не участвовал. Нет, он был рядом — жарил с Олегом мясо, пил пиво, смеялся над шутками. Но он искренне не видел проблемы. Для него еда на столе просто появлялась, как дождь или солнце. Откуда — он не задумывался. Посуда после застолья как-то сама исчезала. Грядки кто-то полол. Мусор кто-то вывозил. Этот «кто-то» была я, но Виктор в упор этого не замечал.
— Тебе что, трудно? — сказал он мне однажды, когда я заикнулась, что устала. — Ну приготовила, ну помыла. Бабы всегда так. Моя мать вон всю жизнь.
Бабы всегда так. Я это запомнила.
А потом было то воскресенье. После которого что-то во мне щёлкнуло — тихо, без скандала, как будто внутри повернули ключ.
В ту субботу их приехало особенно много. Одиннадцать человек плюс две собаки — Паша притащил ещё одну, к своей. Жара стояла под тридцать. Я с шести утра на ногах: магазин, готовка, накрыть, подать. К вечеру я не чувствовала ни рук, ни спины. А они всё сидели, всё ели, всё требовали добавки.
Дети Олега носились по участку и сломали мне молодую яблоньку — ту самую антоновку, среднюю из трёх. Просто повисли на ветке, и ствол треснул. Светка глянула и махнула рукой: «Да ладно, новую посадишь, делов-то».
Новую посадишь. Я эту растила пять лет.
Уехали они в десять вечера. Набитые моим мясом, довольные, громкие. Олег на прощание хлопнул Виктора по плечу: «Классно посидели, бра! В следующую субботу опять нагрянем!»
И нагрянут. Я знала, что нагрянут.
Я вышла во двор, когда стихли их машины. И просто стояла, оглядывая то, что осталось.
Стол — гора грязной посуды, объедки, лужи пива. В траве — пакеты, обёртки от чипсов, раздавленные пластиковые стаканчики, обглоданные кукурузные початки, чьи-то детские носки. Бутылки. Окурки в моих кашпо. Собаки Паши оставили свои «подарки» прямо у крыльца, и одна из них — у самой двери, так что не перешагнёшь. Детская машинка плавала кверху колёсами в бочке с дождевой водой, которую я собирала для полива. Сломанная яблонька печально свесила ветку.
А мне это всё убирать. До ночи сегодня, а завтра — с шести утра.
И вот тут, посреди этого побоища, на меня снизошло странное спокойствие. Я не плакала. Не злилась даже. Я просто очень ясно поняла: так больше нельзя. Не «нехорошо», не «обидно» — а просто физически нельзя. Я надорвусь.
Утром, в семь, домыв те самые двадцать два шампура, я взяла телефон и позвонила Светке.
— Светк, привет. Вы вчера хорошо посидели. Слушай, тут после вас уборки на весь день — мусора гора, посуды гора. Может, кто-нибудь подъедет, поможет? Хоть пакеты до контейнера довезти.
Пауза. Долгая, тяжёлая пауза.
— Галь… ты что, обиделась, что ли? — голос у Светки стал такой, знаете, удивлённо-оскорблённый. — Мы ж отдыхать приезжаем, а не вкалывать. Ты как-то… мелочишься, честно. Из-за каких-то пакетов прям обзваниваешь всех с утра пораньше. Несолидно.
И положила трубку. Просто положила.
Я постояла с телефоном в руке. А через час он зазвонил сам. Свекровь.
— Галина! — голос Тамары звенел праведным гневом. — Мне Светочка только что рассказала. Ты что же это удумала — родственников посудой попрекать? Мы к тебе со всей душой, как к родной, а ты копейки считаешь, тряпкой в лицо тычешь! Это, знаешь ли, последнее дело. Витя-то знает, как ты с его роднёй обращаешься?
Я слушала. И, удивительное дело, внутри было тихо и спокойно. Как на даче в те, прежние времена.
— Знает, Тамара Ивановна, — сказала я ровно. — Сейчас узнает подробнее.
И повесила трубку первой. Кажется, впервые за три года.
Вечером, когда Виктор уснул перед телевизором, я села на кухне, взяла листок бумаги и ручку. И стала считать. По-настоящему, как привыкла когда-то считать наши с ним накопления.
Продукты на одни выходные — восемь тысяч. Минимум, обычно больше. За сезон выходных, считай, пятнадцать, с мая по сентябрь. Восемь умножить на пятнадцать — сто двадцать тысяч. Я аж ручку отложила. Сто двадцать. За лето. На чужие желудки.
Но я считала дальше. Уголь — рублей триста за раз, это ещё четыре с половиной тысячи. Одноразовая посуда, салфетки, мешки для мусора, средство для мытья — рублей по пятьсот за выходные, ещё семь с половиной. Бензин, когда Виктор всё же возил меня в магазин, или деньги на автобус, когда нет. Вывоз мусора — после их нашествий бак не вмещал, приходилось доплачивать за дополнительный вывоз.
А ещё — испорченное. Сломанная яблоня. Выкопанный куст смородины. Вытоптанные грядки, которые я каждый раз пересаживала. Это в деньги не переведёшь, но это тоже счёт.
Я сидела и смотрела на цифры. Получалось, что за один только сезон родня мужа объедала меня на сумму, на которую мы с Виктором когда-то полгода копили. Полгода без отпуска, без пальто, без всего — ради этой земли. А они приезжали и за один присест сжигали наши недели экономии. И ещё я же была им должна — за то, что мало улыбалась.
Тридцать тысяч. Я аккуратно вывела эту цифру — чистые расходы, без испорченного, без моего труда, только продукты и сопутствующее, поделённое на их компанию. Тридцать тысяч за сезон с Олеговой оравы. И это по-божески.
Я не стала никому показывать листок. Не стала кричать, выяснять, требовать. Я просто сложила его вчетверо, убрала в карман и приняла решение. Тихое, окончательное.
В пятницу я позвонила в фирму, которая обслуживала наши электронные ворота, и заказала смену кода. Старый код знала вся родня — Виктор давно его раздал, и брату, и матери, «чтоб не ждали у калитки, как не родные». Теперь новый код знала только я. Виктору пока не сказала. Не из вредности — просто хотела сначала сделать, а потом объяснить.
И в субботу утром я поехала на дачу. Одна.
Сварила себе кофе в турке — настоящий, не растворимый. Вынесла чашку на веранду. Села. И вокруг была тишина. Та самая. Ради которой мы восемь лет назад вложили в эту землю всё, что у нас было. Шумели яблони — две целых и одна сломанная. Гудела пчела над смородиной. Кофе медленно остывал, и я никуда, ни-ку-да не торопилась. Впервые за три года.
В двенадцать телефон запиликал. Олег.
— Галь, мы у ворот, — голос недоумённый. — Код не вводится. Сломались ворота, что ли?
— Не сломались, Олег, — сказала я спокойно. — Я код поменяла.
— В смысле поменяла? — он ещё не понимал. — А мы как заедем? Тут жарища, дети в машине упарились, Светка с тортом.
— Никак, — сказала я. — Сегодня дача закрыта.
Молчание в трубке. Я прямо слышала, как до него доходит.
— Ты… ты издеваешься? — он начал заводиться. — Мы родня! Приехали по-родственному, всей семьёй, а ты нам ворота захлопываешь?! Это, между прочим, и Витькина дача тоже, не только твоя! Я брату позвоню!
— Звони, — согласилась я. — А пока послушай. Три года я на свои деньги кормлю твою семью и твоих друзей. Три года мою за вами посуду и выгребаю ваш мусор. Твоя собака — то есть Пашина — выкопала мне смородину, твои дети сломали яблоню. И ни разу, Олег, ни единого раза никто из вас не привёз даже хлеба. Не помыл даже чашки.
— Да мы ж в гостях! — заорал он.
— Вот именно, — сказала я. — В гостях. А гости так себя не ведут. Хотите ездить на дачу — пожалуйста. За сезон с вашей компании тридцать тысяч на продукты. Скинетесь — открою ворота. И мясо своё привозите, и посуду за собой мойте, как все нормальные люди. А бесплатная столовая с прислугой закрылась.
— Какие тридцать тысяч?! — он почти визжал. — Ты совсем рехнулась на старости лет!
— Я вчера весь вечер считала, — сказала я. — Хочешь, по пунктам перешлю? С чеками.
Он бросил трубку. Я допила кофе.
Через минуту звонила свекровь — я не взяла. Потом снова Олег. Потом Светка. Телефон разрывался, а я сидела на веранде, грелась на солнце и слушала пчелу. Пусть звонят. Я три года слушала только их «принеси-подай». Теперь моя очередь не отвечать.
Виктор приехал ближе к вечеру. Хмурый, дёрганый — родня уже всё ему доложила в красках. Я слышала, как хлопнула калитка, как он быстро шёл по дорожке.
— Галина! — он встал передо мной. — Что ты устроила? Мать в слезах звонит, говорит, ты её опозорила. Олег орёт, что ты их перед друзьями выставила дураками — они у ворот постояли и развернулись. С тортом, с детьми. Ты понимаешь, что ты наделала?
— Понимаю, — сказала я. — Они уехали. Хорошо.
— Что хорошего?! Это же моя семья!
— А это, — я медленно обвела рукой веранду, грядки, две целые яблони и одну сломанную, — наша с тобой семья. Наше место. Восемь лет, Витя. Помнишь, как копили? Как я в одном пальто? Как ты машину не менял? Мы во что это всё вложили — в землю, в эти яблони. А последние три года тут не мы живём. Тут твой брат отдыхает, а я при нём — официантка и уборщица. В одном лице. Бесплатно.
Виктор молчал. Желваки ходили.
— Ты хоть раз, — продолжила я тихо, — за эти три года помыл за Олегом хоть одну тарелку? Сходил за мясом на своей машине? Вынес их мешки к контейнеру? Хоть раз?
Он не ответил. Потому что ответ был — ни разу.
— Я не против твоего брата, Вить. Правда. Пусть приезжает. Но как человек, а не как хозяин. Со своим мясом. С желанием помочь, а не только пожрать. А кормить десять человек из своего кошелька и убирать за чужими собаками — всё. Я больше не буду. Надорвусь — кому я нужна надорванная?
— Они смертельно обидятся, — сказал он наконец.
— Уже обиделись, — кивнула я. — Ну хорошо. Значит, обиделись.
Он постоял ещё. Потом тяжело опустился на стул рядом. Долго смотрел на мангал — холодный, чистый, впервые за всё лето никем не загаженный. Молчал.
— Я как-то… не думал про деньги, — выговорил он наконец, и голос у него был незнакомый, тихий. — Думал, оно само собой.
— Само, — сказала я. — Само у меня из кошелька. И из спины. Три года.
Он накрыл мою руку своей. Большой, тёплой, в мозолях от его вечного ремонта. И ничего больше не сказал. Но это «ничего» было лучше всех его прежних слов.
Родня молчала неделю. Гордо, оскорблённо. Потом Тамара прислала Виктору сообщение — он мне показал, не стал прятать. «Раз твоей жадной жене мы все стали не нужны, то и ноги нашей на вашей даче больше не будет. Бог тебе судья за такую супругу». Я прочитала, пожала плечами и вернула ему телефон.
— Ну хорошо, — сказала я.
И они правда больше не приехали. Ни в ту субботу, ни в следующую, ни в августе, ни осенью, когда мы снимали урожай. Олег при встречах на семейных праздниках цедил мне сквозь зубы «здрасте» и отворачивался. Светка делала вид, что меня нет. Свекровь рассказывала всем родственникам, какая невестка ей попалась — жадная, чёрствая, мужа от семьи отвадила. Меня называли скупой. Бессовестной. Расчётливой.
А мне было всё равно. Удивительно, до какой степени мне было всё равно.
Потому что в августе случилось то, чего не было три года. Мы с Виктором приехали на дачу вдвоём. Просто вдвоём. Я нажарила мяса — на двоих, маленький шампур. Без оравы, без беготни, без «Галя, принеси». И когда поели, Виктор встал, молча собрал две наши тарелки, две чашки и сам пошёл на кухню — мыть. Я слышала, как он там гремит посудой, как открывает воду, и почему-то этот звук был мне дороже любой музыки.
Я сидела на веранде. Уже вечерело. Яблони — две мои антоновки — стояли тяжёлые, налитые. Одно яблоко не удержалось, упало в траву рядом со мной с тихим стуком. Я наклонилась, подняла его, обтёрла о подол халата и надкусила.
Кислое ещё. Не дозрело.
На столе передо мной стояли две чашки. Его и моя. И больше на этой даче никому, ничего и никогда не было нужно.
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
Благодарю за прочтение. Другие рассказы можно прочитать по ссылкам ниже: