В пятьдесят восемь лет Галина впервые посмотрела на свою сберкнижку и поняла, что там ноль.
Не то чтобы она этого не знала. Просто не смотрела. Было как-то не до того — то взнос за ипотеку Оксаны, то кредит закрыть, то зубы у внучки, то Артём попросил через жену, потому что сам просить стеснялся.
Или делал вид, что стеснялся.
Лариса позвонила в субботу утром, когда Галина стояла над кастрюлей с супом.
— Слушай, ты в воскресенье свободна? Давай в кафе. Сто лет не виделись.
— Давай, — согласилась Галина. — Только я угостить не смогу, у меня сейчас...
— Да я сама угощу, — перебила Лариса. — Ты мне лучше скажи: Оксана с Артёмом как?
— Ну... нормально. Он ищет работу пока.
— Пока, — повторила Лариса. И замолчала.
Галина помешала суп.
— Пять лет уже ищет, Галь, — сказал Лариса тихо, без интонации. — Ты слышишь себя? Ты говоришь это уже пять лет.
В воскресенье они сидели у окна, пили кофе, и Галина рассказывала. Про взнос, который она собирала три года. Про кредит, который закрыла, когда у него «не получилось с работой». Про то, что у внучки летом лагерь — тоже Галина. Артём, конечно, обещал вернуть.
— Он же обещал? — уточнила Лариса.
— Ну да.
— И когда возвращал?
Галина взяла чашку обеими руками.
Никогда. Ни разу за шесть лет он ничего не вернул. Но каждый раз обещал, и Галина почему-то верила — или делала вид, что верит, потому что иначе надо было думать о том, что происходит с её дочерью.
— Ты не ей помогаешь, — сказала Лариса. — Ты ему. Ты даёшь ему возможность не шевелиться. Пока ты есть — он не почешется.
— Ну, Лариса, это же моя дочь.
— Именно. И что ты ей этим делаешь?
Домой Галина шла пешком, хотя было далеко. Ноябрь, слякоть, деревья уже стоят голые. Она думала про то, как три года назад Оксана плакала в трубку: «Мам, мы не тянем ипотеку, помоги». И Галина помогла. Конечно помогла. Как иначе.
Но Артём тогда как раз купил машину — не новую, подержанную, но всё-таки. Сказал, что нужна для работы. Галина не спросила, для какой.
Она не спрашивала много о чём.
Звонок от Оксаны пришёл в среду вечером.
— Мам, я тебе хотела сказать... Артём тут поговорил с одним человеком, есть вариант с бизнесом. Небольшой, но перспективный. Нам нужно немного, первоначальный вклад...
— Сколько? — спросила Галина.
— Двести тысяч.
В комнате было тихо. За окном шёл дождь.
— Мам, ну ты же понимаешь, это шанс. Он же наконец сам хочет...
— Подожди, — сказала Галина.
Оксана замолчала. Наверное, удивилась. Галина никогда не говорила «подожди». Она или соглашалась сразу, или спрашивала только — когда нужны деньги.
— Я перезвоню тебе, — сказала Галина. — Мне надо подумать.
Она положила трубку и долго сидела на кухне. Суп на плите давно остыл. На сберкнижке — ноль. Пенсия через два года, если ничего не изменится.
И вот оно — двести тысяч на бизнес, которого никогда не будет.
Она знала это так же отчётливо, как знала, что за окном ноябрь.
Перезвонила она на следующий день.
— Оксан, я не дам денег.
Пауза.
— Что?
— Не дам. Нет денег, Оксана. И потом — это не поможет. Ты понимаешь, о чём я?
— Мам, ты что, серьёзно? Это же Артём, он старается...
— Я знаю, что он старается. Шесть лет старается. — Галина остановилась, не потому что не знала, что сказать. Просто слова были тяжёлые. — Я устала платить за вашу жизнь, дочка. Это не значит, что я тебя не люблю. Это значит, что я больше не могу.
Оксана молчала.
— Когда тебе будет плохо — позвони. Приеду. Но деньги — нет.
Трубку положила Оксана. Без ответа.
Галина поставила чайник. Достала старую чашку с трещиной — давно собиралась выбросить, но рука не поднималась. Налила чай, села у окна.
За стеклом октябрьская лужа отражала фонарь. Галина смотрела на неё и думала о том, что она, кажется, только сейчас спросила себя: а как ты, Галя?
Ответа пока не было. Но вопрос уже был — и это что-то значило.