Акулина лежала на полатях, втиснувшись спиной в горячую, неровную кирпичную кладку. Пальцы ее хватко впились в край грубой дерюги. Под ногти забилась серая пыль. Схватки начались со вчерашнего полудня.
Теперь они накатывали так, что Акулина прикусывала внутреннюю сторону щеки. Во рту стоял солоноватый, железистый привкус.
Она часто со свистом втягивала воздух через нос, глядя в одну точку. На закопченную паутину под потолочной балкой, где запуталась уже сухая муха.
Снизу от окна доносился мерный, монотонный звук: ш-шур, стук, ш-шур, стук.
Это крутилось колесо прялки. Свекровь Марфа сидела на узкой лавке. Ее пальцы с узловатыми, распухшими от работы суставами, ловко вытягивали из кудели серую овечью шерсть. На пол летела мелкая труха.
Марфа не поднимала головы. Она мочила большой палец в слюне, скручивала нить, и колесо снова делало оборот.
– Не кряхти не ворочайся, – сипло, простуженно бросила Марфа, не меняя ритма работы. – Дрова нынче сырые, печь стынет махом, а от тебя сквозняк по верху идет, когда ворочаешься.
Прялка снова застучала, Марфа сплюнула на пальцы.
– Вчера деверь твой заходил. У ихней снохи пацан. Орал так, что корова в хлеву мычать начала. Мужик. Голосистый. А ты лежишь, как колода осиновая и толку от тебя никакого. Степану работник нужен. Портки ему на зиму шить надо, а не подолы бабьи кроить. Холста у нас два отреза с весны осталось, на девку не дам, имей ввиду.
Акулина перевела взгляд с паутины на свои руки. Пальцы сильнее впились в дерюгу.
В животе снова что-то тяжело, туго провернулось, отдавая тупой болью в крестец. По лицу покатились крупные капли пота, щипля глаза. Она хотела попросить воды, в горле пересохло так, что язык шершавой теркой скреб по небу, но промолчала.
Деревянный ковш плавал в ведре у двери, а просить свекровь встать с лавки означало выслушать еще одну речь про потраченные на нее, сироту, харчи.
***
К сумеркам в углах избы сгустились сизые тени. В печи прогорели последние поленья, оставив после себя лишь горстку пульсирующих красных углей.
Акулина больше не смотрела в потолок. Она лежала на боку, подтянув колени к подбородку. Тело ее била крупная дрожь, зуб на зуб не попадал, выдавая мелкую, дробную трескотню.
Вдруг внутри будто лопнула туго натянутая холщовая нить. Акулина резко выпрямила ноги, ударив пятками в деревянный бортик полатей. Из горла сам собой вырвался сиплый, гортанный звук, похожий на кашель.
Марфа остановила прялку. Колесо по инерции сделало еще пол-оборота и замерло со скрипом. Старуха крякнула, опираясь руками о колени, встала и пошла к печи.
Шаги ее были грузными, левый валенок был подшит криво и шаркал по половицам.
Она залезла на приступок, откинула дерюгу. Запахло потом, сукровицей и чем-то сырым, животным. Марфа действовала грубо, молча. Ее сухие, мозолистые ладони с силой давили на напряженный живот невестки.
– Давай. Выдыхай в живот, не в щеки, – бросила она.
Акулина зажмурилась. Перед закрытыми глазами поплыли красные и желтые круги. Воздух со свистом выходил сквозь стиснутые зубы. Раздался влажный хлюпающий звук. Тело Акулины обмякло, вжавшись в жесткую солому матраса.
Снизу из скомканных тряпок раздался звук. Не крик, а слабое, захлебывающееся сипение, будто из груди выталкивали воду. Потом тонкий, прерывистый писк.
Акулина открыла глаза. Она видела только серый потолок.
Марфа достала из кармана передника кривые овечьи ножницы. Раздался металлический лязг лезвий. Старуха перехватила что-то скользкое, швырнула кусок старой льняной рубахи на полати, заворачивая ребенка. Она не подала его Акулине. Положила сверток в ногах, у самой кирпичной трубы.
Потом выругалась вполголоса и подошла к деревянному рукомойнику, висевшему на гвозде у двери. Нажала ладонью на металлический носик.
Тонкая струйка ледяной воды ударила по красным пальцам. Марфа взяла щепотку золы из стоящей рядом плошки и стала методично, с нажимом тереть руки.
Песок и зола скребли по коже с сухим шуршанием. Вода капала в цинковую лохань: кап-кап-кап.
– Девка, – сказала Марфа, вытирая руки о засаленный край передника.
Она отошла к столу, взяла керосиновую лампу, чиркнула спичкой. Желтый, дрожащий свет выхватил из полутьмы ее лицо, глубокие морщины у рта пролегли резко, как зарубки на коре.
– Испортила все. Степану одному на лесоповале спину ломать, а тут девка. Жрать будет так же, а в поле толку на полкопейки.
***
В избе стало слышно только, как скрипит от ветра стропило на крыше да пищит в тряпках новорожденная.
Ветер за окном усилился, швыряя в мутные стекла горсти сухого снега. Снежинки шуршали по стеклу, как просыпанное пшено.
Акулина с трудом подтянула к себе сверток. От него пахло сырым телом и прелой тканью. Ребенок был красный, сморщенный, с прилипшими ко лбу темными волосиками. Девочка открывала рот, слепо тычась носом в материнскую ключицу.
Акулина расстегнула ворот рубахи. Шершавые пальцы ее дрожали, пуговица никак не выходила из обметанной петли. Девочка уткнулась, раздалось тихое, ритмичное причмокивание.
В сенях загрохотали шаги.
Кто-то с силой обивал снег с обуви: бух, бух. Дверь распахнулась. Вместе с густым облаком белого морозного пара в избу ввалился Степан. На его усах и бровях висели мелкие сосульки. Полушубок задубел от мороза и стоял колом. Из-за пазухи разило дегтем, лошадиным потом и морозной хвоей.
Степан стянул рукавицы, бросил их на стол. Они упали с глухим стуком – мерзлые.
– Щей дай, – сказал он, стягивая шапку.
Волосы под ней были мокрые от пота, и он покосился на печь.
– Чего там? Разродилась?
Марфа стояла, ухватившись за чугунок в печи, и не повернулась к сыну. Только плечи ее сутуло опустились.
– Разродилась, – сухо ответила она, громыхая заслонкой.
Вытащила чугунок, поставила на шесток. По избе поплыл кислый запах переваренной капусты.
– Девка там.
Степан замер.
Он медленно опустил шапку на лавку. Его нижняя челюсть выдвинулась вперед, обнажив неровные, пожелтевшие зубы. Пальцы правой руки, красные, в цыпках, непроизвольно сжались в кулак.
– Девка? – переспросил он глухо.
Он шагнул к столу, схватил деревянную солонку и с размаху швырнул ее в стену. Солонка ударилась о бревно, отскочила, рассыпав по грязным половицам крупную, серую соль.
– Ух… суздальская, – процедил он сквозь зубы.
Вздувшаяся вена на его шее пульсировала в такт хриплому дыханию.
– У Митьки – двое пацанов, у Рыжего – пацан. А я кому косу передам? Кого мужицкому делу учить буду?
Он подошел к печи, сдернул занавеску.
Кольца со звоном съехали по проволоке. Акулина лежала на боку, прикрывая собой ребенка. Она смотрела на пуговицу на его рубахе, оторванную наполовину и висящую на одной нитке.
Степан шумно втянул воздух носом. От него несло холодом. Он сплюнул прямо на пол, рядом с деревянной бадьей, резко развернулся, подхватил с лавки мокрые рукавицы и шапку. Дверь за ним хлопнула с особой ненавистью.
***
На третий день Акулина все еще не слезала с полатей. Кости таза ныли, будто их раздвинули ломом, при каждом движении внизу живота тянуло тупой, ноющей болью. Во рту стоял постоянный привкус горечи.
***
Марфа топила печь один раз с утра, экономила дрова. К полудню углы избы остывали, на гвоздях у двери выступал белый иней.
В обед старуха принесла Акулине миску. В ней плескалась мутная, серая вода, на дне лежало несколько вялых капустных листьев и половинка нечищеной картофелины. Рядом на край печи Марфа положила кусок хлеба, жесткий, как камень, с белым налетом плесени на корке.
Акулина взяла миску. Края глиняной посудины были холодными и скользкими от жира. Она откусила хлеб, стараясь жевать на правую сторону, слева ныл зуб.
Марфа стояла рядом, вытирая мокрую столешницу серой тряпкой, пахнущей молоком.
– Жри картоху-то, – сказала свекровь, не поднимая глаз.
Она с силой терла въевшееся в доски пятно.
– Последнюю отдаю. Мужик твой третий день в кабаке сидит. Вчера уздечку новую пропил. С Игнатом Рябым сцепился, Степану глаз подбили.
Она выжала тряпку в ведро. Вода плеснула, капли попали на половицы.
– Слушай сюда, суздальская, – голос Марфы стал тише. – Девку эту мы вытянем. Куда ее девать, не в колодец же кидать. Но коли вторым разом девку мне в подоле принесешь – муку мерить сама буду. Поняла? Вода да лузга твоя еда будет. А коли Степан тебя вон выставит, так я слова поперек не скажу. Соберешь свои тряпки в узел и пойдешь к брату своему на шею. Мужику баба нужна, чтоб корень рос, а не сорняк.
Акулина ничего не ответила.
Она проглотила непрожеванный кусок хлеба. Он комом встал в горле, царапая пищевод. Акулина перевела взгляд на ребенка.
Девочка спала, ее крошечный кулачок, размером с крупный лесной орех, был крепко сжат. Ногти на пальчиках были прозрачные, чуть синеватые от холода.
***
Соседка Дарья в тот день заходила за солью. Стояла в дверях, глядела на Акулину на полатях, на худой сверток у трубы. Молча отсыпала себе в тряпицу горсть соли из глиняной плошки на столе, Марфа сгребла рассыпанную и ссыпала в нее.
Перед уходом сказала негромко:
– Ежели что, Акуля, стукни в стенку. Слыхать хорошо, у нас печь-то к вашей стене прислонена. Я стук завсегда услышу.
***
К январю морозы ударили такие, что бревна в стенах по ночам трещали с пушечным грохотом. Вода в ведрах, стоявших в сенях, промерзала до дна за пару часов.
К тому времени Акулина уже поднялась. Молоко пришло хорошо, девочка сосала жадно, и Акулина отъедалась. Крала из чугунка лишнюю картофелину, когда Марфа отворачивалась, жевала горбушки, вымоченные в рассоле. Тело еще побаливало, но ноги уже держали крепко.
Девочку крестили через неделю, назвали Дарьей.
Соседка Дарья, узнав про имя, хмыкнула и притащила в подарок старую детскую рубашонку, выстиранную до белизны.
***
Как-то Степан вернулся не в себе, пнул дверь сапогом. А вскоре сделал то, от чего кровь застыла в жилах у Акулины. ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА В ПРЕМИУМ (правила Дзена не позволяют в свободном доступе публиковать подобное) 2 часть