Звонок пришёл в среду, в половине третьего.
Я сидел в офисе, дожидался подписи у директора, листал почту. Обычная среда. Дождь за окном, кофе уже холодный, в коридоре кто-то ругался с принтером.
Номер был незнакомый. Московский.
— Роман? — спросил мужчина. — Роман Сергеевич?
— Да.
— Меня зовут Андрей. Мы незнакомы. Я… — Он помолчал секунду. — Я знаю Наташу. Вашу жену.
Я не сразу понял. Сидел и смотрел в окно — там ехал автобус, люди шли с зонтами. Подумал зачем-то: надо было взять зонт. Наташа говорила утром — возьми зонт.
— Слушаю вас, — сказал я.
— Я думал, вы договорились, — произнёс он. И голос у него был растерянный. Не злой. Не торжествующий. Просто растерянный, как у человека, который вдруг понял, что влез куда-то не туда. — Она говорила, что у вас… что вы так живёте. По-другому.
По-другому.
Я семь лет жил с Наташей. Семь лет. Я думал, я знаю, как мы живём.
Принтер в коридоре наконец замолчал. Стало очень тихо.
— Расскажите мне всё, — сказал я.
Он рассказал. Голос у него подрагивал — чужой мужик, которому тоже было нехорошо. Год и три месяца. Он думал, что у неё открытые отношения с мужем. Она так сказала. Он, кажется, верил.
Потом добавил, помявшись:
— Там ещё был кто-то до меня. Года два назад. Я не знаю кто.
Я записал его имя на стикере. Андрей. Зачем — не понял.
Положил трубку.
За окном всё ещё шёл дождь. Директор так и не вышел. Кофе был холодный.
Я не знал тогда, что это был только первый из разговоров, которые изменят всё. Второй состоится вечером — уже дома.
* * *
Мы познакомились в две тысячи семнадцатом — на корпоративе у общих знакомых. Наташа смеялась громче всех за столом и пила красное вино. Я сидел в углу и думал: вот человек, которому хорошо на земле.
Она потом сама подошла.
Через полгода мы съехались, через год расписались. Я знал, что у неё были мужчины до меня — она не скрывала, говорила легко, без деталей. Это меня не задевало. Люди жили до нас, это нормально. Мне было тридцать четыре, ей тридцать один.
— Ты первый, кому я верна, — сказала она как-то вечером. Просто так, без повода.
Я тогда засмеялся. Спросил: а раньше что, не получалось?
— Раньше я была другой, — ответила она.
Я ей верил. По-настоящему верил — не потому что хотел, а потому что она была рядом каждый вечер, готовила по выходным, приезжала ко мне на работу с едой когда я засиживался допоздна. Маленькие вещи, из которых складывается доверие.
После звонка я часа полтора сидел в офисе и смотрел в экран, не видя ничего.
Потом встал, взял куртку и поехал домой. Зонт так и не взял — промок насквозь, пока шёл от метро. Заметил это только в подъезде.
Наташа была на кухне. Что-то жарила — по квартире шёл запах лука. Она оглянулась, улыбнулась.
— Ты мокрый. Говорила же — возьми зонт.
Я разулся. Повесил куртку. Сказал ровно:
— Мне сегодня позвонил Андрей.
Она не выронила сковородку. Не охнула. Просто стала мешать лук медленнее.
* * *
— Кто? — спросила она.
— Андрей. Он объяснил, что знает тебя. Хорошо знает.
Наташа убрала огонь под сковородкой. Повернулась. Смотрела на меня спокойно — и это спокойствие было хуже всего. Не растерянность, не страх. Именно спокойствие.
— Он не должен был звонить, — сказала она.
— Но позвонил.
— Рома.
— Не надо, — сказал я. — Просто ответь мне на один вопрос. Он сказал, что ты рассказывала ему про открытые отношения. Что мы так живём. Это правда?
Она помолчала. Потом кивнула.
Я не кричал. Стоял у двери в кухню, держался за косяк. Дерево было холодным под рукой — мы давно собирались поменять эти косяки, старые, со щелями, но всё не доходило. Я смотрел на её руки. Она сложила их на груди. Аккуратно.
— Ты ему лгала, — сказал я. — И мне лгала. Одновременно.
— Это сложнее, чем ты думаешь.
— Не надо делать из этого философию.
— Рома, послушай. Мне нужно объяснить тебе, как это началось.
— Он сказал — ещё кто-то был. До него.
Наташа опустила глаза. Первый раз за весь разговор.
Я сел на табурет у окна. Не потому что хотел сидеть — просто стоять стало тяжело. За окном темнело. На соседнем балконе кто-то курил, оранжевый огонёк двигался туда-сюда.
Я думал: мы семь лет прожили в этой квартире. Я знаю здесь каждую трещину в стене. Знаю, что третья ступенька на лестнице скрипит. Знаю, что у неё мёрзнут ноги и она кладёт их мне на ноги ночью. Я думал, что знаю её.
— Когда это началось? — спросил я.
— Андрей — год назад. Примерно.
— А первый?
— Два года назад. Мы уже были женаты.
Два года. Значит, на пятом году. Я тогда открыл свой отдел, пахал по двенадцать часов, приходил домой и падал. Она приносила чай. Садилась рядом. Спрашивала как дела.
— Ты говорила ему что мы договорились, — повторил я. — Зачем?
— Он бы не согласился иначе.
— То есть ты лгала ему, чтобы он не ушёл. И мне лгала, чтобы я не ушёл.
Она молчала.
— Наташа.
— Я не хотела терять ни одного из вас, — сказала она тихо.
Это прозвучало честно. Может быть, впервые за весь разговор. И от этой честности стало ещё хуже.
Я встал. Взял телефон со стола. Подумал на секунду: может, я сам виноват? Пахал, не замечал, не спрашивал. Она была одна в этой квартире вечерами, пока я строил карьеру. Я давал ей это одиночество — каждый день, не думая.
Но потом вспомнил голос Андрея. Растерянный. Он тоже не знал. Её было не двое, её было трое. И никто из нас не знал правды.
— Я поеду к Лёшке, — сказал я.
— Подожди. Рома. Мы же можем поговорить нормально.
— Мы поговорили.
Я взял ключи от машины. Куртка ещё была мокрой.
* * *
Лёшка жил в Марьино, в панельке на двенадцатом этаже. Открыл дверь в майке, с кружкой в руке, посмотрел на меня и без слов пошёл на кухню ставить чайник.
Я сел на диван. Снял ботинки. Один шнурок развязался — сидел и смотрел на него. Наташа несколько раз говорила: купи нормальные ботинки, эти разваливаются. Я говорил: нормальные, ещё поносятся.
По телевизору шёл футбол — кто-то кому-то проигрывал. Лёшка убавил звук.
— Рассказывай.
Я рассказал. Коротко. Лёшка слушал, не перебивал. Потом долго молчал — мешал чай ложкой, хотя сахара не клал.
— Она что — думала, так можно? — спросил он наконец.
— Видимо, думала.
— Семь лет.
— Пять из них — честных. Два последних — нет.
Лёшка кивнул. Налил мне тоже.
За окном была Москва — огни, дорога внизу, чьи-то фары. Пахло табаком: Лёшка курил на балконе, запах въелся в занавески. Я сидел и думал о странном. О том, что мы купили с Наташей диван в прошлом году — большой, угловой, дорогой. Я хотел попроще, она выбрала этот. Я согласился. Теперь не знаю чей он.
Во рту было сухо. Чай я не пил — держал кружку в руках, грел пальцы.
— Этот Андрей, — сказал Лёшка. — Он зачем позвонил?
— Говорит, узнал что она замужем на самом деле. Что не договорились. Хотел, чтобы я знал.
— Благородный.
— Или просто испугался.
Лёшка помолчал.
— Что будешь делать?
Я не ответил сразу. Смотрел в окно. Думал: вот сижу я в чужой квартире в мокрой куртке, и у меня есть жена, которая любила меня и ещё двоих, и говорила каждому что-то своё, и, наверное, в каждом случае верила что так правильно.
— Не знаю, — сказал я наконец.
— Можешь остаться. Диван раскладывается.
Я кивнул.
Потом позвонила Наташа. Я смотрел на экран — её имя, фотография с прошлого лета, она смеётся. Хорошая фотография. Я сбросил.
Лёшка ушёл спать. Я лежал на диване, смотрел в потолок. Панелька гудела — то ли лифт ходил, то ли трубы. Где-то плакал ребёнок, потом замолчал.
Я думал: она сказала, что не хотела терять ни одного. Это я понимал. Люди так устроены — хотят удержать всё. Я и сам так умею. Просто я не лгал для этого.
Или лгал? Не замечал — это ведь тоже своего рода ложь. Себе.
Не знаю.
Телефон лежал на столе. Больше она не звонила.
* * *
Встреча в кафе случилась через неделю. Не с Наташей — с Андреем.
Он сам написал. Спросил, можно ли. Я не сразу ответил — сидел, смотрел на сообщение. Потом написал: можно.
Кафе он выбрал у Курской — обычная кофейня, стойка, деревянные столы, всё как везде. Андрей оказался моих лет, немного выше, в очках. Сидел уже когда я пришёл, держал стакан с водой. Когда я сел напротив, он поднял глаза и сказал:
— Спасибо, что пришли.
— Зачем позвонили? — спросил я. Без злости — просто хотел понять.
— Я не знал что делать. Она сказала мне в конце октября, что хочет прекратить. Я тогда написал ей — спросил почему. Она не ответила толком. Потом я узнал от общих знакомых что вы всё-таки женаты нормально, что никаких договорённостей нет. Я… — Он помолчал. — Я понял что ей солгал тоже. Что меня тоже использовали. Казалось — ты должен знать.
Мы помолчали. Официантка принесла кофе — я не помнил что заказывал.
— Вы расстались? — спросил я.
— Да. Ещё до того как я вам позвонил.
Мы просидели минут сорок. Говорили о разном — я не скажу что это был приятный разговор, но честный. Два человека, которых обманули одним и тем же способом. Разная цена, одна схема.
Уходя, он пожал мне руку. Я подумал: в другой жизни мы могли бы быть знакомы нормально.
С Наташей я встретился через десять дней. В той же нашей квартире — мне нужно было забрать вещи.
Она спросила можем ли мы поговорить.
— Мы уже поговорили, — сказал я.
— Рома. Я не хочу развода.
Я смотрел на неё. Наташа, тридцать восемь лет, стоит у кухонной двери. Она была честна со мной один раз — когда сказала что не хотела терять никого. Это, наверное, и была правда. Просто правда оказалась такой.
— Я не буду кричать, — сказал я. — И объяснять ничего не буду. Ты знаешь что именно я думаю.
Взял сумку. Вышел.
На лестнице третья ступенька скрипнула, как всегда.
Я не знаю правильно ли я поступил. Может, стоило остаться, разобраться, попробовать понять. Может, она действительно была другой и стала другой снова, пока я не смотрел. Я не знаю.
Знаю одно: с человеком, который лгал с первого дня — не потому что не умел иначе, а потому что решил что так удобнее — я строить ничего не умею. Не потому что горд. Просто не умею.
Впервые за годы я посмотрел на себя без стыда.
Он ушёл, не объяснив ничего — только взял сумку. Правильно ли? Или стоило хотя бы попытаться?