Калитка хлопнула. Екатерина выпрямилась над грядкой, убрала со лба влажную прядь тыльной стороной ладони и замерла с пучком укропа в руке.
За калиткой стояла ее дочь Юлия, широкая в кости, основательная, в растянутой футболке. Из машины уже лезли ее дети: младший побежал к кошке, средний подобрал палку и пошел к клумбе, старшая молча достала телефон и села на ступеньку крыльца.
– Мам, мы к тебе, – Юлия кашлянула. – Сережа в командировке, укатил до конца лета. А у меня работы полно, сезон свадеб начался, свадебный парикмахер нарасхват. Вот я и подумала: присмотришь за внуками? Ты же на пенсии, тебе все равно делать нечего.
Юлия не спросила об этом, а объявила. Екатерина прикусила щеку изнутри и промолчала. Ведь какая бабушка откажется от общения с родными внуками? Но ей стало грустно от того, что лето: спокойные завтраки, чай на веранде, неторопливые беседы с соседом Никитой – теперь испорчены...
***
Через час Юлия уехала. Три сумки с детскими вещами стояли в прихожей нераспакованные, белье она расстелила кое-как, а на веранде уже сохло полотенце с динозаврами, потому что мелкий умудрился найти в сухую погоду грязь, и его пришлось отмывать.
Екатерина варила кашу, резала яблоки, вытирала со стола, снова резала яблоки, потому что младший размазал первую порцию по коленке и заревел. Кошка забилась под крыльцо, средний тыкал в нее палкой, пока Екатерина не отобрала и не воткнула палку в землю у забора.
Старшая не поднимала головы от экрана и на все вопросы отвечала «угу», тем особенным подростковым «угу», после которого ясно, что тебя не услышали.
К обеду пришел сосед Никита, он заглядывал каждый день. Он был в пиджаке поверх серой футболки, с коробкой в руках. Увидел на столе три тарелки с размазанной кашей, опрокинутый стакан и бутерброд, надкусанный средним и брошенный.
– У тебя гости, – он наклонил голову, будто прислушивался к чему-то за стеной.
- Да, дочка внуков привезла. – Екатерина почему-то почувствовала себя виноватой. – Сегодня не получится пообедать, извини...
- Да ничего, дети превыше всего.
Никита поставил рассаду на крыльцо и пошел к калитке. Он не обиделся, все понял. Но Екатерина смотрела ему в спину и перебирала пальцами край фартука, пока он не скрылся за забором.
К вечеру она вымыла пол дважды, перестирала партию детских маек, поймала и вернула домой кошку, заштопала порванную москитную сетку и уложила младшего, который заснул только после четвертой попытки – звал маму, а не бабушку.
Юлия приехала в сумерках, бросила сумку на стул и сразу полезла в холодильник.
– Мам, ну как вы тут? Нормально же? – Она кашлянула и потянулась за хлебом. – Завтра опять рано уеду, у меня укладка, а потом еще запись на вечер…
– Юля. – Екатерина стояла у раковины, руки в мыльной воде по локоть. – Завтра я занята, у меня свои дела. Предупреждай заранее, если привозишь детей.
– Планы? – Юлия обернулась с куском колбасы в руке и посмотрела на мать так, будто та сообщила, что записалась в космонавты. – Мам, какие планы? Ты на пенсии.
И ушла к детям, не дослушав ответ Екатерины. Утром Юлия уехала снова, раньше, чем Екатерина успела повторить про свои дела.
***
На третий день Юлия вернулась к обеду, редкий случай, выдалось окно между клиентками. Зашла в дом и сразу наткнулась взглядом на Никиту: он сидел на кухне, пил чай, а перед ним лежала тарелка с нарезанными бутербродами.
Екатерина стояла у плиты и помешивала суп, и лицо у нее было такое, какого Юлия не видела давно: мягкое, расслабленное, без привычного выражения типа «потерпим, переживем». Никита что-то рассказывал про грунт для огурцов, и Екатерина кивала, убирая с лица прядь, медленно, почти лениво. Кокетливо!
– А это кто? – Юлия прислонилась к дверному косяку и скрестила руки.
– Никита Андреевич, сосед, – Екатерина выпрямилась. – Помогает мне с участком.
– С участком. – Юлия хмыкнула и повернулась к старшей дочери, которая сидела тут же, в телефоне. – Слышала, Настя? У бабушки кавалер. С участком помогает.
Настя подняла глаза, посмотрела на мать, на бабушку, на Никиту – и снова уткнулась в экран.
Никита медленно поставил чашку, поднялся. Челюсть у него чуть напряглась, но он не стал ничего говорить, кивнул Екатерине, кивнул Юлии и вышел. Дверь за ним не хлопнула. Он вообще всегда держал себя в руках, такой был человек.
Юлия тем временем открыла кастрюлю, заглянула.
– Суп какой-то жидкий. Мам, дети привыкли к густому. И почему Данька опять в грязных шортах? Ты же видишь, у него все штаны перемазаны.
Екатерина стояла, глядя на дверь, за которой скрылся Никита, и чувствовала, как внутри, где-то под ребрами, собирается тугой жаркий ком. Руки были мокрые, она вытерла их о фартук, медленно, и повернулась к дочери.
– Юля, выйдем на крыльцо.
– Зачем? Я только приехала, устала как…
– Выйдем.
На крыльце Екатерина заговорила, и сама удивилась: слова шли одно за другим, точные, короткие, будто она давно их приготовила.
– Не обсуждай мою жизнь при детях. И не решай за меня, свободна я или нет.
– Мам, ну я же пошутила. – Юлия выдохнула, потерла ладонью лоб. – Что ты сразу в штыки…
– Ты не шутила. Ты приехала, сгрузила детей и уехала. Не спросила: хочу ли я с ними сидеть, могу ли я. Ты решила, что мне нечем заняться, а мне есть чем.
Юлия посмотрела на мать, прикусила губу и пошла в дом. Уже на пороге обернулась и сказала:
– Ладно, я тебя поняла.
Но вечером Екатерина услышала, как Юлия говорит по телефону, кому-то из подруг, громко, не таясь, прямо на веранде:
– Да нормально все, мать посидит с детьми, куда денется. У нее тут, представляешь, мужичок какой-то нарисовался, сосед, ходит, чаи гоняет. Смех и грех. Ладно, пусть развлекается, мне главное – чтобы дети были присмотрены…
А потом Настя – старшая, та, что все время молчала и смотрела в телефон, – вдруг подняла на Екатерину глаза и спросила:
– Бабуль, а ты правда ничем не занимаешься? Мама говорит, что на пенсии делать нечего.
И вот это было больнее всего. Не Юлькино хамство, не фырканье – а Настины глаза, в которых уже, вот прямо сейчас, складывалось то самое отношение: бабушка – как мебель, которая должна стоять на месте и быть полезной. Екатерина убрала прядь с лица, чтобы внучка не увидела, как у нее задрожал подбородок, и ответила тихо:
– Занимаюсь, Настенька. Просто мама никогда не спрашивает о моих делах, ей это не интересно.
Ночью Екатерина лежала в темноте и смотрела в потолок. Рядом сопел на раскладушке средний, за стеной ворочалась на диване старшая, а из комнаты Юлии доносился мерный храп уставшего, вымотанного человека.
Екатерина не злилась. Это было что-то хуже злости: понимание, что дочь не злая и не жестокая, она просто не видит в матери человека. Для Юлии мать – это функция: готовит, стирает, сидит с детьми. Что у этой функции есть свои желания и даже потребность в любви – это в Юлькину картину не помещалось.
***
На следующий день, ближе к вечеру, Екатерина зашла на веранду за тазом и услышала Юлькин голос через открытое окно: та снова говорила по телефону, сидя в кухне.
– Нет, лагерь я отменила. Зачем тратиться, если мать все равно свободна? Она же на пенсии, ей деваться некуда. До конца лета тут посидит с внуками, я уже и работы побольше взяла, и Сереже сказала, что вопрос решен. Пусть при деле будет, а то шатается с этим своим агрономом, стыдоба, в ее-то возрасте. А так хоть польза.
Екатерина остановилась с тазом в руках. Ноги стали тяжелые, ватные, будто она шла по песку. Юлия говорила дальше, что-то про деньги, про лагерь, про то, что матери полезно двигаться, но Екатерина уже не слушала.
Она поставила таз на пол, вытерла руки о фартук и села на табуретку у стены. Младший подбежал, ткнулся головой ей в колени, и она погладила его по макушке, не глядя, а сама смотрела прямо перед собой, на стену, на обои с выцветшими ромашками, и думала очень четко: дочка отменила лагерь для детей, она решила за меня, что я буду сидеть здесь все лето, и даже не спросила моего мнения.
Не попросила со мной, не поговорила.
Екатерина встала. Младший отлепился и побежал за кошкой. Она прошла в свою комнату, открыла комод, достала конверт с билетами. Билеты были на завтра, на двоих: автобусная экскурсия, которую они с Никитой запланировали еще месяц назад. Она уже думала, что придется отменить поездку или послать Никиту вместе с кем-то другим. Нет, она не станет откладывать на потом свои планы и свою жизнь.
***
Ночью Екатерина не спала. Встала в четвертом часу, когда небо за окном было серое, а птицы еще молчали. Надела чистую блузку, которую купила в мае и ни разу не носила, все повода не было. Собрала сумку: бутерброды нарезала аккуратно, завернула в фольгу, добавила бутылку воды и легкую ветровку на случай ветра.
Постояла в прихожей, прислушиваясь: дети спали, Юлия тоже, из ее комнаты доносилось ровное, усталое дыхание.
Екатерина взяла листок из блокнота и написала крупно, чтобы Юлия не пропустила: «Юля, я уехала. У меня планы. Ты взрослая, справишься со своими детьми. Мама».
Положила листок на кухонный стол, придавила сахарницей и вышла на крыльцо. Воздух был прохладный, влажный, пах скошенной травой от соседнего участка. У калитки стоял Никита.
– Готова? – спросил он.
Екатерина прикусила щеку изнутри, постояла секунду – и кивнула. Закрыла за собой калитку, тихо, чтобы не разбудить родственников.
Они дошли до его машины, он открыл ей дверцу – старомодно, как делают люди, для которых это не жест, а привычка. Екатерина села, положила сумку на колени. Машина тронулась, и в зеркале мелькнула крыша дачи, яблоня, забор, а потом поворот – и все пропало.
Ей было страшно и легко одновременно, и она не знала, какое из этих чувств сильнее.
***
Юлия в то утро проснулась, прочитала записку и позвонила матери, но та не взяла трубку. Позвонила еще раз, и еще. Екатерина включила телефон только вечером и написала коротко: «Все хорошо. Буду через два дня».
Юлии пришлось найти детям другой летний лагерь, дневной, в райцентре. Она возила детей сама, ездила каждое утро, злая и не выспавшаяся. Когда Екатерина вернулась, они не поговорили: Юлия собрала детей и уехала, хлопнув калиткой.
Дочь до осени не звонила, Екатерина тоже не связывалась с ней. Никита приходил по вечерам, они пили чай, вместе возились в огороде. Разговаривали мало, но молчали как-то правильно – так молчат люди, которым не нужно заполнять.
От знакомых до нее дошел слух, что дочь ее ругает почем зря: бросила внуков, уехала с чужим мужчиной. Екатерина считала иначе – она впервые за долгие годы выбрала себя. Но правильно ли это было, бог знает.