Рассказ.Глава 4.
Апрель вступил в свои права медленно, неуверенно, как выздоравливающий после долгой болезни.
Снег таял с противным хлюпаньем, обнажая черную, жирную землю, которая пахла гнилью и прелыми листьями. Но в этом запахе было что-то живое, что-то, что говорило: зима кончилась. Навсегда.
Катя встала на заре.
За окном было серо, но не темно — та особая предрассветная мгла, когда небо только начинает светлеть, а птицы еще не проснулись.
Она накинула на плечи старую шубку, вышла на крыльцо и вдохнула. Воздух был сырым, холодным, но в нем уже чувствовалось дыхание весны — сладковатый запах оттаявшей земли, едва уловимый аромат почек, набухающих на голых ветках.
Избушка, которую они нашли, стояла на краю города, у самого леса.
Она была маленькой, покосившейся, с протекающей крышей, но Катя чувствовала себя здесь в безопасности.
За неделю они с Колей кое-как обустроились.
Натаскали соломы, соорудили лежанку, нашли в сарае ржавую железную печку-буржуйку и поставили ее в углу. Дымоход пришлось чинить — дыра была, и дым уходил прямо в комнату, но Катя замазала щели глиной, и печка заработала.
Теперь по вечерам в избушке было тепло.
Они сидели у огня, пили кипяток с сухарями и говорили.
Говорили о прошлом — о маме Кати, об Анне Ивановне, о Машеньке. Коля плакал, когда вспоминал, но Катя гладила его по голове и говорила:
— Они там, Коля. На небе.
Они смотрят на нас и радуются, что мы живы.
Коля верил. Ему хотелось верить.
И Катя тоже хотела верить, хотя в глубине души знала, что небеса пусты и что мама ее просто лежит под обломками, а Анна Ивановна — в сугробе, засыпанная снегом.
Но вера была нужна.
Вера грела, как та маленькая печка в углу.
Сегодня Катя решила сходить в город.
Нужно было найти еду, дрова, а главное — одеяла. Ночью все еще было холодно, и Коля дрожал под тонким одеялом, которое им дали в госпитале.
— Я скоро вернусь, — сказала она, завязывая платок. — Ты сиди дома, не выходи.
Если кто-то придет — не открывай. Понял?
Коля кивнул. Он сидел на лежанке, укутанный в старое пальто, и смотрел на нее большими, серьезными глазами.
— Будь осторожна, Катя, — сказал он. — Я буду ждать.
Она поцеловала его в макушку и вышла.
****
Город встретил ее тишиной.
Не той, страшной, блокадной тишиной, когда ничего не двигается, а той, весенней, когда природа просыпается, а люди еще спят
. Катя шла по улицам, и под ногами хлюпала грязь, смешанная с талым снегом. Дома стояли разрушенные, но кое-где из труб шел дым — значит, кто-то жил.
Кто-то, как и они, пытался выжить.
Она зашла в полуразрушенный дом.
Дверь была сорвана, и внутри было темно, сыро, пахло плесенью и чем-то сладковатым. Катя осторожно ступила внутрь, прислушиваясь. Тишина.
Только капли воды падают с потолка, где пробита крыша.
Она прошла в комнату.
Мебель была разбита, вещи разбросаны — кто-то уже побывал здесь до нее. Но в углу, под грудой обломков, она заметила край одеяла. Она подошла, откинула доски и вытащила его.
Одеяло было старым, шерстяным, в клетку, но целым. Сверху пахло сыростью, но Катя решила, что это можно выстирать.
Она сложила одеяло, закинула на плечо и пошла дальше.
На кухне она нашла старый чугунок, несколько ржавых ложек и керосиновую лампу.
Лампа была без керосина, но это можно было исправить. Катя улыбнулась — маленькая удача делала день светлее.
Она уже собиралась уходить, как вдруг услышала звук.
Тихий, почти незаметный. Стон.
Он доносился из-под пола. Катя замерла, прислушиваясь. Стон повторился — слабый, жалобный, как у раненого зверя.
Она опустилась на колени и постучала по полу.
— Есть кто? — спросила она шепотом.
Тишина. Потом снова стон.
Катя нашла в углу ломик и начала поддевать доски.
Они были старыми, трухлявыми, и через минуту она оторвала одну. Под ней был подвал — темный, сырой.
Она заглянула внутрь и едва не отшатнулась от запаха. Смерть. Она узнала этот запах.
Он въелся в кожу, в волосы, в память.
— Эй, — позвала она. — Ты живой?
Тишина. Потом движение. Катя пригляделась и увидела руку — худую, бледную, с черными ногтями.
Рука шевелилась, цеплялась за ступеньку лестницы.
Катя спустилась вниз.
В подвале было темно, но глаза привыкли, и она увидела человека. Это была женщина.
Она лежала на полу, завернутая в тряпки, и смотрела на Катю пустыми, безумными глазами.
— Воды... — прошептала женщина. — Пить...
Катя метнулась к выходу, нашла где-то в развалинах бидон с водой, вернулась.
Она поднесла бидон к губам женщины, и та начала жадно пить, захлебываясь, кашляя.
Вода стекала по подбородку, смешиваясь с грязью.
— Ты как здесь оказалась? — спросила Катя, когда женщина напилась.
— Бомбежка, — ответила та едва слышно.
— Я спряталась, а меня завалило. Я не могла выбраться.
Три дня... три дня я лежала здесь.
Никто не пришел.
Катя посмотрела на ее ноги. Они были странно вывернуты, и одна лежала под неестественным углом.
— Нога сломана, — сказала женщина, проследив за ее взглядом.
— Я не могу идти.
Катя закусила губу. Она не могла оставить женщину здесь — она умрет, как умерли сотни других.
Но и забрать ее с собой она не могла — Коля ждал, а сил тащить взрослого человека не было.
— Я приду, — сказала она. — Я найду людей и приду за тобой.
Ты только держись. Поняла?
Женщина кивнула. В ее глазах мелькнула слабая, почти угасшая искра надежды.
Катя вышла из подвала, закрыла доски и побежала. Она бежала по грязным улицам, спотыкаясь, падая и вставая, пока не добежала до госпиталя.
Лидия Петровна была на месте.
— Помогите, — сказала Катя, задыхаясь. — Там женщина. В подвале. Она ранена, сломана нога.
Она умрет, если мы не поможем.
Лидия Петровна позвала санитаров, и они пошли за Катей.
Они вытащили женщину из подвала, положили на носилки и унесли. Женщина смотрела на Катю и улыбалась сквозь слезы.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, девочка.
Катя стояла и смотрела им вслед.
Она чувствовала странное тепло в груди — она спасла человека.
Она, маленькая, грязная, нищая, спасла чью-то жизнь. И это чувство было сильнее голода, сильнее холода, сильнее всего, что она пережила.
Она вернулась домой уже к вечеру. Коля встретил ее на пороге, взволнованный, но счастливый.
— Ты так долго, — сказал он.
— Я боялся, что ты не вернешься.
— Я всегда возвращаюсь, — ответила Катя, обнимая его.
Она показала находки — одеяло, чугунок, лампу.
Коля обрадовался, как ребенок, хотя он и был ребенком. Он потрогал одеяло, погладил его рукой.
— Мягкое, — сказал он.
— Нам будет тепло.
Катя развела огонь в печке, поставила воду греться, а сама села рядом с Колей.
Она смотрела на огонь, на пляшущие языки пламени, и думала о той женщине, о Коле, о себе. О том, как много всего было, и как мало осталось.
Но она чувствовала, что это малое — самое важное.
За окном смеркалось
. Небо было чистым, звезды зажигались одна за другой, и Катя видела их сквозь мутное стекло.
Она вышла на крыльцо и подняла голову к небу. Звезды казались ей маленькими огоньками, зажженными в честь тех, кого нет. Мамы, Анны Ивановны, Машеньки, папы.
Всех тех, кто ушел.
— Я вас помню, — прошептала она. — Я всегда буду вас помнить.
Она вернулась в дом, закрыла дверь, и они с Колей легли на лежанку, укрывшись новым одеялом
. Оно пахло сыростью и старым деревом, но было теплым.
Коля прижался к ней, и она обняла его, чувствуя, как его маленькое тело согревает ее.
— Катя, — прошептал он, уже засыпая. — А завтра будет солнце?
— Будет, — ответила она. — Обязательно будет.
Она закрыла глаза и провалилась в сон, без снов, без кошмаров. Только мирное тепло и тихое дыхание Коли рядом.
****
А утром, когда она проснулась, за окном действительно сияло солнце. Яркое, теплое, настоящее.
Оно освещало избушку, золотом стелясь на дощатый пол.
Катя встала, подошла к окну и увидела, как на ветке старого тополя, который рос у самого дома, набухли почки.
Маленькие, зеленые, они уже готовились лопнуть и выпустить на свет новые листья.
Катя улыбнулась.
— Весна, — прошептала она. — Мы дожили.
И она пошла будить Колю, чтобы вместе встретить этот новый день.
День, который был началом чего-то другого, лучшего. День, в котором не было войны, блокады и смерти.
Был только свет, надежда и маленькая избушка на краю земли, где жили две души, выжившие вопреки всему.
****
Весна пришла не как исцеление — она пришла как обличитель.
Снег таял быстро, почти стремительно. За несколько дней улицы превратились в реки грязной воды, которая текла по обочинам, собираясь в мутные лужи. Солнце припекало, и Катя впервые за долгое время сняла платок, подставив лицо теплым лучам.
Но радость была недолгой.
Она шла в город за хлебом, когда увидела это впервые.
У обочины, в канаве, из талого снега показалась рука.
Она торчала из грязи, бледная, с посиневшими пальцами, сжатыми в кулак. Катя остановилась, глядя на нее
. Снег таял, и вместе с ним таяла последняя защита — могильное покрывало, которое скрывало всех, кто замерз в ту страшную зиму.
Она прошла дальше, но рука преследовала ее.
Она видела ее каждый раз, когда закрывала глаза. Она шла по улице, сжимая в кармане хлебную карточку, и не могла избавиться от этого образа.
Рука, тянущаяся к небу, застывшая в последнем жесте. Может быть, этот человек звал на помощь. Может быть, молился. Может быть, просто падал, и снег накрыл его, как саван.
Катя дошла до пекарни, но очередь была огромной.
Она встала в конец, кутаясь в шубку, и смотрела на людей.
Они стояли молча, усталые, похудевшие, с темными кругами под глазами. Никто не разговаривал. Только ветер гулял по улице, шелестел бумажками и обрывками газет.
Она получила хлеб и пошла обратно.
Но дорога домой стала другой — она превратилась в путь через кладбище, которое оттаяло вместе со снегом.
Вот в кустах лежит тело женщины, закутанное в одеяло.
Она сидит, прислонившись к забору, и кажется, что она просто спит. Но лицо ее черное, изъеденное, и на нем сидят мухи. Катя отворачивается и идет дальше.
Вот под мостом, в грязи, лежит ребенок. Мальчик лет пяти, с открытыми глазами, в которых застыло небо. Он лежит на боку, его рука сжимает игрушку — деревянную лошадку, которую кто-то вырезал когда-то с любовью. Рядом с ним — женщина, его мать, она обнимает его, и их тела срослись в последнем объятии.
Катя бежит. Она бежит, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, о доски, о тела, которые появляются из грязи, как призраки.
Она не может остановиться. Она чувствует запах — сладковатый, тошнотворный запах разложения, который витает в воздухе, смешиваясь с ароматом весенних цветов.
Она добегает до своего дома, влетает внутрь и падает на колени.
Ее тошнит. Она не может дышать. Перед глазами плывут картинки — рука в канаве, мальчик с лошадкой, лицо женщины, изъеденное мухами.
Коля подбегает к ней, трогает за плечо.
— Катя, что с тобой? Ты заболела?
Она качает головой, не в силах говорить.
Она смотрит в пустоту и видит все это снова. Снег тает, и вместе с ним тает ее защита. Она думала, что оставила ужас позади, в лесу, в городе, в поезде. Но ужас не ушел. Он просто замерз.
И теперь он оттаивает, как все эти тела, и заливает мир грязью и кровью.
— Коля, — говорит она наконец. — Не выходи на улицу. Не ходи туда. Там... там страшно.
— Я не боюсь, — говорит мальчик, но в его голосе слышен страх.
— Это неважно, — отвечает Катя. — Ты не должен это видеть.
Ты слишком маленький. Я хочу, чтобы ты запомнил весну красивой. С зеленой травой и цветами.
А не такой.
Она встает, вытирает лицо рукавом и идет к печке. Она разводит огонь, ставит чайник. Она не может думать о том, что видела. Она должна думать о Коле. О хлебе.
О том, как выжить.
Но образы не уходят. Они преследуют ее. Ночью, когда она закрывает глаза, она видит тот подвал, где лежала женщина.
Она видит лес мертвых, ворону, клюющую лицо. Она видит Машеньку, которая умирает у нее на руках.
Она просыпается в холодном поту, глядя в темноту. Коля спит рядом, его дыхание ровное и спокойное. Она смотрит на него и думает: «Как я могу защитить его, если сама разваливаюсь на куски?»
Она выходит на крыльцо.
Ночь ясная, звездная, и ветер уже не такой ледяной. Катя садится на ступеньку и смотрит на небо.
Слезы текут по ее щекам, но она не вытирает их. Она позволяет им течь, позволяя боли выходить наружу.
— Я не могу, — шепчет она.
— Я не могу больше это видеть. Я не могу.
Но она знает, что может. Потому что у нее нет выбора. Она должна идти дальше. Должна жить. Должна быть сильной ради Коли. Ради себя. Ради тех, кто не выжил.
Она вспоминает лицо мамы.
Теплое, улыбающееся. Мама гладит ее по голове и говорит: «Катюшка, ты у меня сильная. Ты выдержишь все». Катя сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Я выдержу, — говорит она вслух. — Я выдержу, мама. Для тебя.
Для Коли. Для всех.
На следующий день она идет в госпиталь. Она находит Лидию Петровну и говорит:
— Я хочу помогать. Не на кухне. Там, где лежат умершие.
Я хочу убирать тела.
Лидия Петровна смотрит на нее с удивлением и страхом.
— Зачем тебе это, дочка? Ты еще маленькая.
— Я уже не маленькая, — отвечает Катя. — Я все видела.
Я пережила. Я хочу, чтобы их похоронили по-человечески.
Чтобы они не лежали в грязи.
Чтобы их не ели вороны.
Лидия Петровна молчит долго. Потом кивает.
— Хорошо. Приходи завтра в морг. Будет тяжело.
Катя приходит. Морг — это маленький каменный сарай, где лежат тела. Их приносят с улиц, кладут рядами, и санитары готовят их к захоронению. Катя помогает мыть, одевать, укладывать. Она видит лица, которые запомнит навсегда. Стариков, детей, молодых женщин. Тех, кто умер от голода, от холода, от ран. Их тела худые, костлявые, с синей кожей. Она моет их, осторожно, как моют спящих.
Она видит женщину, похожую на маму. Такие же волосы, такие же руки. Катя плачет, но продолжает работать. Она делает это, чтобы они не были забыты. Чтобы они ушли с достоинством.
Она видит мальчика, похожего на Колю. Маленького, худого, с закрытыми глазами.
Она гладит его по голове и шепчет:
— Спи, маленький. Теперь ты в безопасности.
Она работает весь день. Ее руки в крови, в грязи, но она не останавливается. Она чувствует странное облегчение — она делает что-то важное. Она возвращает им человеческий облик, который отняла война.
Вечером она возвращается домой. Коля ждет ее, взволнованный, с кружкой чая.
— Ты долго, — говорит он. — Я боялся.
— Я работала, — отвечает Катя. — Я помогала людям.
Она садится рядом с ним, берет кружку и пьет горячий чай. Вкус обжигает, но приятно. Она смотрит на огонь в печке и чувствует, как внутри нее что-то меняется. Боль остается, но она становится другой — не острой, а тупой, ноющей. Как старая рана, которая болит, но не кровоточит.
— Коля, — говорит она. — Ты когда-нибудь думал о том, что мы видим? О том, что мы пережили?
— Думал, — отвечает он. — Я хочу забыть. Но не могу.
— Я тоже, — говорит Катя. — Но мы не должны забывать. Мы должны помнить.
Помнить о тех, кто умер.
Чтобы они жили в нас.
Коля кивает. Он подходит к ней, обнимает, и она чувствует его тепло.
— Я люблю тебя, Катя, — говорит он. — Ты моя семья.
Катя плачет, но улыбается.
— Ты моя семья, Коля. И я никогда тебя не брошу.
Они сидят у печки, глядя на огонь, и молчат. В этом молчании есть что-то важное — принятие. Принятие того, что было, и того, что будет. Они знают, что впереди еще много боли, много страшных картин. Но они также знают, что у них есть друг у друга. И это главное.
За окном начинается дождь.
Первый весенний дождь, который смывает грязь, уносит последний снег. Катя смотрит в окно и видит, как вода течет по стеклу, как капли стекают вниз, оставляя чистые дорожки.
Она чувствует, как дождь смывает и с нее тяжесть. Не всю. Не до конца. Но достаточно, чтобы она могла дышать.
— Завтра будет новый день, — говорит она.
— И мы встретим его вместе.
Она закрывает глаза, прижимаясь к Коле, и чувствует, как его маленькое тело дышит в такт с ее сердцем. Она знает, что сны снова будут страшными, что старые кадры будут возвращаться. Но она также знает, что она сильнее их. Она научилась жить с болью. И она будет жить дальше.
Ради всех, кто остался в прошлом.
Дождь стучит по крыше, и этот стук успокаивает. Катя засыпает, и впервые за долгое время ее сон не нарушают кошмары. Только тишина, тепло и дождь, который смывает старые раны.
****
Май пришел неожиданно — шумный, зеленый, пахнущий сырой землей и молодой листвой.
Катя проснулась оттого, что в окно бил солнечный свет, яркий и теплый, какой не снился ей всю зиму. Она открыла глаза и улыбнулась, еще не понимая, чему.
Просто хорошо — и все.
Она вышла на крыльцо и ахнула.
Сад, которого, казалось, не существовало, вдруг ожил.
На голых ветках старой яблони, что росла у самого дома, набухли почки, и сквозь них уже пробивалась нежная, бледно-зеленая листва. Земля под ногами была влажной и мягкой, и на ней, прямо у ступеней, пробивалась трава.
Маленькая, хрупкая, но живая. Она шла сквозь грязь и камни, как солдат, пробивающийся сквозь окопы.
Катя села на ступеньку, провела рукой по этой траве и почувствовала, как внутри разливается тепло. Она вспомнила, как в блокадном городе люди ели траву, как варили ее и пили горький, вонючий отвар. Тогда трава была смертью.
А теперь — жизнью.
Из дома вышел Коля. Он поправился, окреп, его щеки порозовели, и он уже не выглядел тем испуганным, больным мальчиком, которого она привела в этот город.
— Катя, смотри! — крикнул он, указывая пальцем в небо.
Она подняла голову и увидела стаю птиц.
Они летели высоко-высоко, почти под самыми облаками, и их крики разносились над городом, как звон маленьких колокольчиков. Катя зажмурилась, впуская в себя этот звук.
Сколько времени она не слышала птиц? Год? Два? Казалось, что они исчезли вместе с солнцем.
— Они возвращаются, — сказала она. — Птицы возвращаются домой.
— И мы тоже, — ответил Коля, садясь рядом.
Катя посмотрела на него. Он смотрел в небо, и его лицо было серьезным, взрослым, но в глазах горел детский восторг. Она обняла его, прижала к себе и почувствовала, как он сильный, живой, настоящий.
— Знаешь, Коля, — сказала она.
— Я хочу сделать кое-что.
— Что?
— Я хочу посадить дерево. Вон там, у забора. Чтобы оно росло и напоминало нам, что мы выжили.
Что мы здесь, что мы есть.
Коля кивнул, и его глаза загорелись.
— Я помогу. Я выкопаю яму.
Они нашли саженец — маленькую березку, которая росла у дороги и которую кто-то уже начал выкапывать, но бросил.
Катя осторожно выкопала ее вместе с комом земли, завернула в тряпку и отнесла к дому.
Коля выкопал яму, и они вместе посадили деревце. Катя притоптала землю, полила водой из ведра и посмотрела на него.
Тонкий, хрупкий ствол с несколькими листочками на верхушке. Он казался таким беззащитным, таким маленьким посреди этого большого, разрушенного мира.
— Расти, — прошептала она. — Расти и помни. Мы тоже выросли сквозь камни.
На следующий день она пошла в госпиталь.
В морге работы стало меньше — тела находили реже, и Катя помогала санитарам на основном этаже. Она подавала бинты, мыла полы, разносила лекарства. Она делала все, что могла, и чувствовала, что это помогает ей жить.
Лидия Петровна позвала ее в кабинет и сказала:
— Катя, у меня к тебе предложение.
Мы открываем школу для детей-сирот.
Здесь, при госпитале. Врачи говорят, что нужно учить детей, давать им надежду. Хочешь помогать?
Иди учиться, а потом будешь помогать другим.
Катя смотрела на нее, и в груди что-то замирало.
Школа. Учиться. Она почти забыла, что это такое — сидеть за партой, читать книги, слушать учителя.
Она вспомнила свою старую школу в Ленинграде, звонок на урок, запах мела и чернил.
Слезы навернулись на глаза.
— Я хочу, — сказала она. — Очень хочу.
— Тогда приходи завтра. Восемь утра, старый корпус, второй этаж. Там будут и другие дети. Ты не одна.
Катя вышла из кабинета и почти бежала домой. Она влетела в избушку, схватила Колю и закружилась с ним по комнате.
— Коля! Школа! Мы будем учиться!
Я пойду в школу!
Мальчик рассмеялся, и его смех разнесся по маленькому дому, как звон разбившегося стекла, но не страшный, а радостный.
— А я? — спросил он. — Я тоже пойду?
— И ты, — ответила Катя. — Ты тоже. Мы будем учиться вместе. Мы станем умными и сильными.
Мы построим новую жизнь.
Она остановилась, переводя дыхание, и посмотрела в окно. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Дым из трубы соседнего дома поднимался прямо вверх, безветренный, спокойный. Где-то лаяла собака, и слышались голоса — живые, человеческие.
Она думала о том, как много они пережили. Как много потеряли. Как много видели. И как много у них впереди.
Она не знала, что будет завтра. Не знала, будет ли у них хлеб, будет ли тепло, будут ли еще войны.
Но она знала одно — они выжили.
Они здесь. И это главное.
— Коля, — сказала она. — Я хочу тебе кое-что сказать.
Мы с тобой больше не будем бояться.
Мы будем жить. По-настоящему. Слышишь?
Мальчик посмотрел на нее, и в его глазах был тот же огонь, что и в ее душе.
— Слышу, Катя. Я тоже хочу жить.
Они стояли на крыльце, глядя на закат, и в воздухе пахло весной, землей и чем-то новым.
Катя взяла Колю за руку и сжала ее.
Маленькая, теплая ладошка. Живая.
Завтра она пойдет в школу.
Она будет учиться, работать, строить дом. Она будет помнить всех, кто остался в прошлом — маму, папу, Анну Ивановну, Машеньку. Они будут жить в ее сердце, в ее памяти, в каждом ее шаге.
А сегодня она просто стояла и смотрела на небо, на птиц, которые возвращались домой, на березу, которую они посадили. Маленькую, хрупкую, но живую. Она будет расти. Как они. Как этот мир, который возрождается из пепла.
Война не кончилась. Впереди еще были бои, еще смерть и разрушения. Но Катя знала — она уже не та девочка, которая шла по заснеженной дороге и боялась каждого шороха. Она стала сильнее. Она стала старше. Она стала той, кто строит.
Она повернулась к Коле и улыбнулась.
— Пойдем ужинать. Я сварю суп.
У нас есть еще немного хлеба.
Они вошли в дом, и дверь закрылась за ними. Внутри было тепло, пахло дымом и деревом. Они сели за стол, и Катя налила суп в две миски. Горячий, жидкий, но суп.
Коля ел, и на его щеках играл румянец.
Она смотрела на него и чувствовала, как сердце наполняется спокойствием. Не тем, которое было раньше — вымученным, искусственным. А настоящим. Глубоким. Как корни старого дуба, которые уходят в землю и держат дерево.
— Знаешь, Коля, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты запомнил этот день. День, когда мы посадили дерево. День, когда я пошла в школу. День, когда мы поняли, что жизнь продолжается.
— Я запомню, — ответил Коля. — Я запомню все.
За окном стемнело, и первые звезды зажглись на темно-синем небе. Катя подошла к окну и посмотрела на них. Она вспомнила, как они шли через лес, и звезды были такими же — холодными, далекими. Теперь они казались ей теплыми, как маленькие огоньки, зажженные для тех, кто ушел.
— Спокойной ночи, мама, — прошептала она. — Спокойной ночи, Анна Ивановна.
Спокойной ночи, Машенька. Я вас помню.
Я вас люблю.
Она легла на лежанку, укрылась одеялом, и рядом прижался Коля. Теплый, сонный, доверчивый.
Катя обняла его и закрыла глаза.
Завтра будет новый день. И она встретит его с открытым сердцем. Потому что она знала — свет всегда приходит после тьмы. Как весна после зимы. Как трава, пробивающаяся сквозь асфальт.
Продолжение следует .
Глава 5