Представьте себе убийцу. Что вы видите? Скорее всего, это фигура из ночных кошмаров: оскаленный психопат с ножом в подворотне, сексуальный извращенец в плаще, монстр, который не спит и ждет своего часа. Теперь сотрите этот образ. Представьте вместо него улыбчивую женщину средних лет, любящую мать, которая примеряет наряды перед зеркалом, мечтая походить на Элизабет Тейлор. Она потягивает коктейль через трубочку и искренне недоумевает: ну почему этот адвокат или тот аудитор так мешают ей жить? Они же сами виноваты. Они — препятствие на пути к «американской мечте». Их устранение — это не преступление, а мелкая бытовая неприятность, вроде протекающего крана, который нужно просто заменить.
Это не сюрреализм и не бред наркомана. Это оптическая система координат, в которой существует фильм Ричарда Бенджамина «Маленькое дельце под названием „убийство“». Картина, дошедшая до российского зрителя в сомнительном качестве эфирной записи, тем не менее, является одним из самых точных и саркастичных культурологических исследований западного общества потребления. Исследований, доказывающих, что настоящий ад вымощен не только благими намерениями, но и глянцевыми журналами, кредитными картами и тотальным убеждением: «Ты этого достоин».
Глава первая. Анатомия «беззлобного» зла
Ричард Бенджамин — фигура в мировом кинематографе примечательная. Человек, подаривший нам нуар-пародию «Жар города» и крепкий полицейский триллер «Крутой район», внезапно создает фильм, который выпадает из его фильмографии, как кусок стекла из витража — осколком режет, но пропускает совсем иной, пугающий свет. «Маленькое дельце» — это не пародия на жанр. Это пародия на реальность, которая сама превратилась в дешевый и кровавый нуар.
В центре сюжета — мать и сын, семейный дуэт серийных убийц. Но режиссер сразу же расставляет ловушку для зрителя. Он лишает своих антигероев какой-либо патологии. Мы привыкли, что киношные маньяки — это травмированные дети, шизофреники, одержимые демонами или жертвы насилия. Здесь нет ничего подобного. Их двигатель — не тьма в душе, а пустота в кошельке, которую они отказываются заполнять трудом. Это история про «работу», которую они нашли, чтобы не работать.
Героиня, Шанте Каймс (чей реальный прототип действительно существовал), воспринимает мир как шведский стол. Её жизненное кредо укладывается в формулу: «Беру всё, что хочу». И самое пугающее в этой формуле — её абсолютная бытовая простота. Она не испытывает ненависти к жертвам. Она испытывает к ним лишь легкую досаду, как к мухам, залетевшим в дом. Нет мотива — нет вины. Такой подход роднит её не с героями криминальной хроники, а с корпоративными менеджерами, которые увольняют тысячи людей ради «оптимизации прибыли», не испытывая при этом ни злости, ни сожаления. Это чистая, дистиллированная функциональность зла.
Глава вторая. Архаичный параграф как зеркало времени
Квинтэссенция абсурда происходящего заключается в детали, от которой у любого культуролога должен случиться профессиональный экстаз: Шанте Каймс впервые попадает в поле зрения закона по обвинению в рабовладении. Статья в уголовном кодексе США, оставленная с XIX века «на всякий случай», вдруг оказывается востребованной на излете тысячелетия. Этот парадоксальный факт — не просто забавный поворот сюжета. Это мощнейший семиотический маркер.
Общество, провозгласившее свободу главной ценностью, вдруг обнаруживает, что внутри него зреет новый феодализм. Только теперь рабовладелец не носит плантаторскую шляпу и не щелкает кнутом. Он носит маску добропорядочного обывателя, а кнут заменен на манипуляцию и готовность убрать того, кто мешает твоему «счастью». Речь идет о рабстве не в юридическом, а в экзистенциальном смысле. Герои фильма порабощают не тела, а чужие судьбы, превращая людей в расходный материал для поддержания собственного уровня потребления.
Это подводит нас к пугающей мысли: уголовный кодекс, этот слепок общественной морали, оказался архаичнее самой жизни. Законопослушное общество, гордящееся своей демократией, в своем развитии породило тип человека, для которого старая статья про рабство стала вновь актуальна, потому что мораль ушла вперед, а вернее, деградировала до состояния, когда «иметь раба» снова стало нормой, просто называется это иначе. Фильм фиксирует этот момент разрыва ткани реальности.
Глава третья. «Американская мечта» как суицидальный контракт
«Маленькое дельце» встает в один ряд с «Убийственными красотками» и «Умереть во имя» не случайно. Все эти фильмы обнажают один и тот же механизм: общество потребления поедает само себя. Но Бенджамин идет дальше своих коллег по цеху. Он показывает, что «американская мечта» в её примитивном, обывательском понимании — это контракт, который подписываешь с дьяволом, даже не замечая этого.
Что такое классическая «американская мечта»? Дом, сад, машина, деньги, уважение. То есть набор маркеров успешности. Но обратная сторона этой мечты — тотальная инструментализация человека. Ты ценен ровно настолько, насколько ты полезен для чужой мечты. Как только адвокат или аудитор перестает быть винтиком в механизме личного благополучия героини и становится «помехой», он теряет право на существование. Убийство в этой системе координат — не грех, а логистическая операция.
Ирония Бенджамина достигает апогея в том, что герои не считают себя серийными убийцами. Они — «потешные серийщики». Для них это что-то вроде мелкого бизнеса, стартапа с высокими рисками. Они играют в американскую мечту, как дети играют во взрослых, только игрушки у них слишком настоящие. Мать, любящая коктейли и подражающая кинозвезде, создает себе симулякр реальности, в которой она — королева, а все остальные — пешки. В этом перформансе смерти нет места рефлексии.
Глава четвертая. Тирания нормальности
Самое страшное в этом фильме — отсутствие монструозности. Монстр в кино должен быть узнаваем, у него должны быть клыки, рога или хотя бы зловещий смех. Герои «Маленького дельца» не имеют ничего этого. Они пугающе нормальны. И эта нормальность — их главное оружие и главный диагноз обществу.
Мы привыкли думать, что зло — это всегда что-то иное, чужеродное, приходящее извне. Бенджамин доказывает, что самое страшное зло прорастает изнутри, из самых что ни на есть бытовых установок: «надо жить хорошо», «бери от жизни всё», «ты этого достойна». Эти лозунги, растиражированные рекламой и массовой культурой, формируют особый тип сознания, для которого другой человек перестает быть субъектом, превращаясь в объект, в ресурс, в препятствие.
Шанте Каймс не просто убивает людей. Она стирает их субъектность. Она лишает их права на собственную историю, на собственную жизнь, потому что они посмели вклиниться в её историю. Это и есть та самая «тирания нормальности», против которой восстает любой гуманистический дискурс. Фильм показывает, что иногда для того, чтобы стать чудовищем, не нужно иметь чудовищную внешность. Достаточно иметь чудовищные желания и полное отсутствие эмпатии, замаскированное под любовь к красивой жизни.
Глава пятая. Смех как последний бастион
В сети существует только копия фильма, «снятая» с эфира российского телевидения. Этот факт можно было бы счесть досадной помехой для истинного ценителя, если бы он не был так символичен. Телевизионный эфир, это средоточие массовой культуры, транслирующее глянцевые идеалы, вдруг показывает фильм, который эти идеалы деконструирует. И делает это в плохом качестве, будто бы невзначай, будто бы между рекламой стирального порошка и шоу талантов.
Использование черного юмора в фильме — это не просто режиссерский прием. Это единственно возможная форма разговора об абсурде реальности. Мы смеемся над ситуациями, в которых герои попадают впросак, над их нелепыми попытками замести следы. Но смех этот быстро застревает в горле. Почему? Потому что мы узнаем в этих гротескных убийцах логику современного мира.
Разве не смеется мир над финансовыми пирамидами, пока сам в них вкладывается? Разве не иронизирует общество над офисным планктоном, продолжая штамповать менеджеров? Смех в «Маленьком дельце» — это последний бастион, отделяющий зрителя от полного отождествления с происходящим. Пока мы смеемся, мы как бы говорим: «Это не про меня, это абсурд, это гротеск». Но Бенджамин постоянно дергает зрителя за рукав, нашептывая: «А ты уверен? А посмотри-ка на себя в зеркало. Не хочешь ли ты иногда просто убрать с дороги того, кто мешает твоему комфорту? Не в прямом, конечно, смысле, но в переносном?».
Заключение. Пустота внутри мечты
«Маленькое дельце под названием „убийство“» — это фильм-диагноз. Диагноз, поставленный обществу, в котором культ успеха полностью вытеснил культуру совести. Герои картины — не патологические исключения, а логическое следствие социальной инженерии, веками строившей «рай на земле» на принципах индивидуализма и конкуренции.
Когда «американская мечта» выворачивается наизнанку, она обнажает не кружева благополучия, а кровавую изнанку. И на этой изнанке нет места раскаянию, потому что нет места осознанию вины. Есть только недоумение: ну почему этот мир так негостеприимен к тем, кто просто хочет быть счастливым?
В конечном итоге, «потешные серийщики» страшнее любых классических маньяков именно своей обыденностью. Они не приходят из преисподней с когтями и клыками. Они живут по соседству, мило улыбаются, пьют коктейли и смотрят на нас с телеэкрана, призывая «брать от жизни всё». И в этом браке жизни, в этой потребительской лихорадке, они стирают грань между желанием иметь новую сумку и желанием устранить того, кто на эту сумку еще не заработал, но уже посмел осудить методы её приобретения.
Фильм Ричарда Бенджамина — это горькое лекарство, заставляющее нас остановиться и задать себе вопрос: а не превратилась ли и наша собственная жизнь в «маленькое дельце», где цель оправдывает средства, а смерть — это просто неприятность на пути к красивой фотографии в Instagram? И если мы можем над этим смеяться, то лишь для того, чтобы не сойти с ума от осознания того, как близко мы подошли к краю. Краю, за которым «потешные серийщики» перестают быть киногероями и становятся нашими соседями, коллегами, а иногда и нашим собственным отражением в зеркале.