Говорят, Маркс, состарившись и глядя на то, что творили от его имени, ворчал: «Я не марксист». Среди порождений марксизма особое место занимает диалектический материализм — дитя, от которого отец, возможно, отшатнулся бы. Ещё бы, дитятко переросло своего отца и в его огромной тени нынче можно спрятать всё — от учебников по биологии до учебников по этике.
Вообще-то, диамат (ласковое прозвище, за которым скрывается громоздкая конструкция) возник из амбиций Энгельса. Пока Маркс вгрызался в «Капитал», потрошил товар, выуживал из него прибавочную стоимость, Энгельс сидел над папками «Диалектики природы». Рукопись так и осталась недописанной — прерванная симфония. Но именно в ней туманности и трилобиты подчинялись тем же ритмам, что и смена общественных формаций. Переход количества в качество. Единство и борьба противоположностей. Отрицание отрицания. Святая Троица, которую заучивали советские студенты до зубной боли.
И вот уже диалектика не просто помогает понять, как феодализм становится капитализмом (что само по себе спорно, но допустим), а объясняет, почему вода переходит в пар, а количество превращается в качество повсюду — от термодинамики до революций. Энгельс пытался заставить атомы, туманности и биологические виды подчиняться тем же диалектическим законам, что и классовая борьба. Цель казалась величественной: систематически объяснить вообще всю реальность через призму, которая методически диалектична и намертво привязана к материи. Предполагалось, что этот мысленный конструкт идеально совпадает с реальными процессами в самой природе, предшествующими появлению любого общества. (Правда, тут мы должны помахать ручкой идеализму, который с радостной улыбкой бежит навстречу.)
Мне всегда было жаль Энгельса. Вечный второй, щедрый, умный, он пытался достроить систему там, где Маркс оставил метод. И, достраивая, превратил диалектику из скальпеля исторической критики в универсальную отмычку. Ею пытались открыть всё: от загадок наследственности до вопросов языкознания. Помню, такой сатирический образ из эмигрантской печати 1950-х, где советский учёный доказывал, что фотосинтез — это форма классовой борьбы на молекулярном уровне. Сатира сатирой, но каждый советский ученый ощущал на себе эту липкую смесь псевдонаучности и насилия над мыслью. Особенно, когда писал диссертацию. Ссылки на классиков марксизма и диамат были обязательны практически в любой области знания.
Но справедливо ли это — списывать диамат на одного Энгельса? Луи Альтюссер, к примеру, думал иначе. В своей книге «За Маркса» (1965, важнейший текст западного марксизма после Второй мировой войны, выдержавший с момента своей первой публикации пятнадцать переизданий) он говорил об эпистемологическом разрыве: Маркс, порывая с Гегелем, создал новую науку — исторический материализм, — не вполне осознавая, что совершил переворот. Альтюссер считал, что философским ядром этого переворота был именно диалектический материализм, применённый к истории. Выходит, марксизм без диамата — тело без позвоночника? Но Альтюссер же и признавал: сам Маркс рассуждал о своём методе крайне скупо, а систематизировал всё Энгельс. Выходит, мы имеем дело с ретроспективной прививкой, с объяснением постфактум, которое создало ортодоксию там, где её могло и не быть.
И вот парадокс, от которого мне иногда хочется выпить чашку чёрного кофе и уставиться в стену: диалектический материализм и марксизм одновременно и неразлучны, и почти несовместимы. Общее у них — вера в материю, в движение, в противоречие как двигатель. Но марксизм в своём самом остром, критическом варианте — это наука об истории, о капитале, о формах социального господства, а не о том, как электрон «отрицает» позитрон. Когда Маркс в «Капитале» прослеживает превращение денег в капитал, он не нуждается в примерах из орнитологии. Ему хватает прибавочной стоимости.
Почему же они так срослись? Ответ, мне кажется, прост, как магазинное печенье: Энгельс был соавтором «Манифеста», другом, спонсором, соратником. Его «Анти-Дюринг» стал катехизисом для нескольких поколений социалистов. Ленин штудировал Энгельса с карандашом — и вписал диамат в партийную программу. Так историческая случайность обернулась догмой. Мой преподаватель по истмату когда-то бросил фразу, которую я запомнил на всю жизнь: «Диамат — это футляр, в котором марксизм пережил мороз формации». Может, он прав. Футляр спасал, но и сковывал.
Многие марксисты, кстати, никогда этот футляр не принимали. Лукач, Корш, вся традиция западного марксизма — они отбросили диалектику природы как наивную метафизику. Для них марксизм — это теория общественного бытия и овеществления, а не космических законов. А Мойше Постоун в своей великолепной, почти детективной книге «Время, труд и социальное господство» (1993) и вовсе называет расширенный диамат «искажённым марксизмом». И знаете, в этом есть резон. Когда универсальная диалектика превращается в прокрустово ложе, на которое кладут живую историю и отрубают ей всё, что не укладывается в «три закона», марксизм перестаёт быть критикой и становится натурфилософией, гаданием на кофейной гуще.
Так есть ли между ними полное соответствие? Гора родила мышь. Его нет. Можно быть диалектическим материалистом, восторгаться «борьбой» частиц и не принимать классовую борьбу — что, к слову, и делали иные советские академики. Можно быть марксистом, анализировать кризисы капитала и плевать на диалектику ракушек. Утверждать обратное — всё равно что требовать от физика-ядерщика веры в гомеопатию. Нелепо.
И всё же эта связка держалась почти век. Держалась, потому что для агитатора удобнее выучить три закона, чем читать «Grundrisse». Потому что система нуждается в готовых формулах. Потому что Энгельс, сам того не желая, подарил марксизму онтологический якорь — мол, мы не просто про политику, мы про всё мироздание. Амбициозно? Да. Смешно? Немного. Но благодаря этому якорю марксизм на десятилетия превратился из критического метода в государственное мировоззрение.
В одной из новелл Борхеса («Богословы») упоминается ересиарх, чья ересь со временем стала единственной ортодоксией, поглотившей изначальное учение. Вот так и диамат, еретический плод усердной мысли Энгельса, поглотил зыбкую, незавершённую ортодоксию Маркса. А когда зеркало треснуло и осколки посыпались, мы вдруг увидели: Маркс вовсе не смотрелся в то зеркало. Он стоял к нему спиной.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.