— Ты опять бренчишь на гитаре в переходе?! Тебе кидают мелочь, как нищему! Я сказала тебе найти нормальную работу в офисе, а не позориться с этой балалайкой! Или ты сейчас же разбиваешь её, выкидываешь, делаешь с ней, что хочешь, главное, чтобы её больше не было у тебя, или я ухожу к нормальному бухгалтеру! — Лариса сорвалась на пронзительный, режущий слух визг, едва переступив порог прихожей.
Она с размаху пнула носком дорогого кожаного сапога открытый жесткий кофр, который Виталя секунду назад опустил на пол. Черный бархат внутренней обивки глухо спружинил, и из чехла веером разлетелись десяти- и пятирублевые монеты, вперемешку со смятыми сторублевками. Мелочь со звоном покатилась по светлому ламинату, забиваясь под массивную тумбу для обуви и ярко сверкая в свете потолочных спотов. Лариса тяжело дышала, её ноздри хищно раздувались, а на скулах сквозь идеальный слой тонального крема проступили некрасивые багровые пятна от пережитого на улице унижения.
Виталя даже не дернулся. Он плавно, с почти демонстративной медлительностью, вынул из чехла свой потемневший от времени инструмент, аккуратно повесил его на настенный держатель и только после этого повернулся к жене. На его лице не было ни капли раскаяния, стыда или испуга. Только холодное, отстраненное любопытство исследователя, наблюдающего за бьющимся в истерике подопытным. Он стянул через голову плотную серую толстовку, бросил её на пуфик и посмотрел на рассыпанные по полу деньги.
— Можешь уходить к своему вымышленному бухгалтеру прямо сейчас, Лариса. Я даже помогу тебе застегнуть чемодан, — ровным, лишенным абсолютно любых эмоций голосом произнес Виталя, глядя ей прямо в глаза. — Только давай сразу проясним один сугубо технический момент. Эта мелочь, которую ты сейчас с таким пафосом расшвыряла по нашему коридору, — это мой заработок за два часа игры. Там около пяти тысяч рублей. Те самые наличные, на которые ты завтра утром пойдешь покупать свой любимый безлактозный раф и круассаны с лососем в кофейне у дома.
— Да подавись ты своими копейками! — Лариса брезгливо перешагнула через лежащие на полу купюры, словно это была токсичная грязь. Она резким движением сбросила с плеч бежевое кашемировое пальто, швырнув его мимо вешалки прямо на банкетку. — Ты хоть отдаешь себе отчет, что именно я испытала сегодня?! Мы шли с девочками из отдела после корпоративного обеда. Света, начальница финансового департамента, обсуждала со мной квартальные премии. И тут мы спускаемся в переход на кольцевую, а там стоит мой муж! В затертой куртке, с растрепанными волосами, наяривает на гитаре, а перед ним лежит открытый чемодан, куда прохожие кидают подачки! Света спросила, не тот ли это Виталий, фотографии которого я показывала на прошлой неделе. Знаешь, что я ей ответила? Я сказала, что обозналась! Я отреклась от тебя на глазах у подчиненных, потому что мне было физически стыдно признаться, что я живу с бродягой!
— То есть ты солгала своей бесценной начальнице финансового департамента, потому что до смерти испугалась за свой хрупкий имидж успешной женщины? — Виталя усмехнулся, прислонившись плечом к гладкой панели встроенного шкафа. — Очень в твоем репертуаре. Ты живешь в искусственном мире пластиковых карточек, электронных бейджиков и корпоративной иерархии. Для тебя человек имеет социальный вес, только если у него есть пропуск в стеклянный бизнес-центр и запись в трудовой книжке с солидным названием должности. А тот факт, что я за два часа в бетонном переходе собираю сумму, равную твоему дневному окладу, просто не укладывается в твою примитивную систему координат.
— Это не работа! Это мерзкое попрошайничество! — рявкнула она, делая агрессивный шаг к нему и выставляя вперед руку. Её длинный, покрытый красным гель-лаком ноготь почти уткнулся ему в грудь. — Нормальные мужчины обеспечивают семью стабильностью. У них есть нормированный график, отпускные, медицинская страховка. Они носят выглаженные рубашки и дорогие пиджаки, они решают реальные вопросы на совещаниях, они растут по карьерной лестнице! А ты деградируешь! Тебе тридцать два года, а ты стоишь в вонючем переходе среди бабок с укропом и маргиналов! Ты позор! Из-за тебя я чувствую себя ущербной. Я не могу привести коллег к нам в гости, потому что боюсь, что ты начнешь рассказывать им про свои дурацкие аккорды и уличную акустику!
Виталя смотрел на её искаженное злобой лицо и чувствовал, как внутри сгорают последние остатки уважения к женщине, которую он когда-то считал своей ровней. Она стояла перед ним — идеальный, типичный продукт потребления, обернутый в брендовые шмотки, с головой, до краев забитой глянцевыми стандартами успешного успеха. Она искренне верила, что жизнь по графику с девяти до шести в душном опен-спейсе — это высшая ступень человеческой эволюции.
— Моя уличная акустика, Лариса, — это независимость, которую тебе никогда не осознать, — спокойно и методично начал чеканить Виталя, словно вбивая гвозди в крышку гроба их брака. — Я выхожу к людям, я играю сложнейшие джазовые импровизации, и публика платит мне за настоящие эмоции. Абсолютно добровольно. Они останавливаются, слушают, а потом достают деньги из своих кошельков, потому что моя музыка делает их монотонный маршрут немного ярче. А что делаешь ты? Ты перекладываешь экселевские таблицы из одной сетевой папки в другую, чтобы владелец твоей компании мог купить себе очередную недвижимость. Ты обычный винтик. Заменимый, предсказуемый, серый механизм. И твой хваленый бухгалтер — точно такой же винтик, только с калькулятором наперевес.
— Ты просто жалкий неудачник с непомерно раздутым эго! — Лариса задохнулась от возмущения, её голос перешел в опасный, шипящий регистр. — Ты оправдываешь свою тотальную лень и социальное дно какими-то высокими материями! Тебя не берут ни в одну нормальную группу, твои треки никому не нужны на стримингах, вот ты и пошел побираться к случайным прохожим! Ты лузер, Виталя! Обычный уличный клоун, который мнит себя непризнанным гением!
— Я играю там, где считаю нужным, и тогда, когда мне этого хочется, — парировал Виталя, не повышая голоса ни на полтона. Его ледяное спокойствие действовало на Ларису как высокооктановый бензин на открытое пламя. — И если тебя кардинально не устраивает текущее положение дел, если тебе так критично необходим мужик в костюме, который будет приносить тебе расчетный листок с синей печатью — собирай свои вещи. Я не собираюсь ломать инструмент и перекраивать свою личность ради того, чтобы твоя Светочка из финансового отдела одобрительно покивала головой.
Лариса замерла на секунду, тяжело переваривая его слова. Она ожидала суетливых оправданий. Она привыкла, что её громкие истерики заставляют людей тушеваться и мгновенно сдавать позиции. Но сейчас она со всего размаха влетела в бетонную стену равнодушия. Её лицо хищно вытянулось. Она резко развернулась, подошла к пустому чехлу от гитары, валяющемуся на полу среди россыпи монет, и с силой рванула металлическую молнию на объемном переднем кармане.
Её движения были нервными, дергаными, наполненными неприкрытой, разрушительной агрессией. Она рылась во вместительном отделении кофра, безжалостно выбрасывая на пол запасные медиаторы, мотки новых струн в шуршащих картонных упаковках и скрученные черные кабели для подключения аппаратуры.
— Независимость? Искусство? — злобно бормотала она себе под нос, вытряхивая содержимое чехла прямо на рассыпанные деньги. — Я покажу тебе, чего стоят твои фантазии в реальном, материальном мире.
Наконец, её наманикюренные пальцы нащупали то, что она искала. Лариса с торжествующим, безумным блеском в глазах вытащила из недр кармана пухлую пластиковую папку. Ту самую папку, в которой Виталя хранил свои рукописные партитуры, наброски новых сложных композиций и тексты, над которыми кропотливо работал последние полтора года. Она хищно оскалилась, крепко сжимая пластик обеими руками.
— Вот твоя великая музыка! — рявкнула Лариса, резко выдергивая пачку бумаг из поврежденной пластиковой папки.
Она не стала устраивать сцену в тесном коридоре. Развернувшись на каблуках, она быстрым, агрессивным шагом прошла в просторную гостиную. Виталя неспешно последовал за ней, остановившись в дверном проеме. Он скрестил руки на груди и молча наблюдал, как его жена с размаху швыряет листы с рукописными партитурами на дорогой светлый ламинат. Бумага разлетелась по комнате белыми уродливыми пятнами. Лариса сделала шаг вперед и с мстительным, садистским наслаждением опустила острый каблук своего сапога прямо на центр страницы с тщательно прописанной джазовой гармонией. Она начала с силой втирать лист в пол, оставляя на бумаге грязные, черные борозды.
— Смотри, Виталик! Смотри, как я топчу твою гениальность! — она злорадно усмехнулась, перешагивая на следующий лист и сминая его подошвой. — Это мусор! Точно такой же мусор, как и твои фантазии о великом будущем! Ты думаешь, ты Моцарт? Ты думаешь, эти закорючки стоят хоть ломаного гроша? Да никому в этом городе не сдались твои сложные ритмы! Людям нужны деньги, статус, понимание завтрашнего дня, а не бродяга с немытой головой, который считает себя непризнанным творцом!
Виталя продолжал стоять в проеме, не сделав ни единого движения, чтобы остановить её. Его лицо оставалось пугающе неподвижным, словно высеченным из серого камня. Ни один мускул не дрогнул на его скулах, пока Лариса методично уничтожала плоды его полуторагодовалой работы. Это абсолютное, железобетонное равнодушие бесило её в сотни раз сильнее, чем если бы он бросился отнимать у неё бумаги.
— Знаешь, что самое забавное в этой сцене, Лариса? — голос Витали прозвучал ровно, сухо, с интонацией скучающего лектора, отчитывающего нерадивую студентку. — Ты сейчас искренне веришь, что наносишь мне колоссальный ущерб. Ты думаешь, что, растоптав пару десятков листов бумаги, ты уничтожишь мою личность и заставишь меня побежать устраиваться в офис клерком. Твоя ограниченность поражает своими масштабами. Ты даже не в состоянии понять, что все эти ноты давно оцифрованы, лежат на жестком диске и в облачном хранилище, а главное — они находятся в моей голове. Бумага — это просто расходный материал. А вот то, что ты сейчас демонстрируешь — это твое истинное, не прикрытое корпоративным этикетом лицо. Лицо обыкновенной, злобной мещанки.
— Заткнись! — выплюнула она, с остервенением пиная скомканный ком бумаги в сторону дивана. — Ты смеешь рассуждать о моем лице? Да мое лицо, моя внешность и моя репутация — это единственное, что держит нас на плаву в нормальном обществе! Пока ты бренчишь за копейки, мужья моих подруг получают повышения! Они берут ипотеки на загородные дома, они покупают своим женам путевки на Мальдивы, у них есть оплачиваемая медицинская страховка! Они работают головой, они управляют процессами! А ты чем управляешь? Шестью струнами и кучкой мелочи в чехле?!
— Твои так называемые нормальные мужчины, — Виталя медленно отделился от косяка и сделал пару шагов вглубь гостиной, ступая прямо по разбросанным нотам, словно их там и не было, — это закредитованные до нервного тика рабы. Твой хваленый абстрактный бухгалтер, к которому ты грозилась уйти пять минут назад, к сорока годам заработает себе язву желудка, хроническую бессонницу и эректильную дисфункцию от постоянного страха увольнения. Они не управляют процессами, Лариса. Они обслуживают чужие процессы, трясясь за свои бонусы и годовые премии. Их жизнь — это бесконечный, тоскливый бег в колесе, чтобы раз в год вывезти таких же пустых жен, как ты, на турецкий пляж и выложить одинаковые фотографии в сеть.
— Ты просто завидуешь! — Лариса истерично рассмеялась, запрокинув голову. Её смех звучал искусственно и скрипуче. — Ты оправдываешь свою никчемность красивыми словами про рабство! Тебе просто кишка тонка встроиться в систему и стать нормальным мужиком! Ты слабак! Ты выбрал самый легкий путь — стоять с протянутой рукой и делать вид, что ты выше всего этого!
Она наклонилась, схватила с пола толстую тетрадь с черновиками текстов, с силой разорвала её пополам и швырнула куски прямо в лицо мужу. Виталя не отстранился. Разорванная бумага ударилась о его плечо и бесшумно спланировала на ламинат.
— Я выбрал путь, в котором мне не нужно унижаться перед самодуром-начальником ради отгула, — процедил Виталя, чеканя каждое слово с хирургической холодностью. — Я создаю продукт. Я играю музыку. И люди платят мне напрямую, потому что ценят то, что слышат в моменте. Моя экономика кристально честна. В отличие от твоей должности, которая заключается в перекладывании ответственности и написании бессмысленных отчетов, которые никто никогда не читает. Ты паразит на теле огромной корпорации, Лариса. И ты ненавидишь меня именно за то, что я свободен от этого дерьма. Ты топчешь эти ноты не из-за того, что тебе стыдно. Ты топчешь их, потому что завидуешь моей свободе.
— Твоя свобода смердит дешевым фастфудом и грязными переходами! — заорала она, сжимая кулаки так сильно, что побелели костяшки. — Ты никто! Пустое место! Бродячий шут! И если ты думаешь, что я буду терпеть этот позор дальше, ты глубоко ошибаешься! Я не позволю тебе тянуть меня на твое социальное дно!
— Ты уже на дне, — абсолютно спокойно, без малейшего намека на эмоции констатировал Виталя. — Просто твое дно выложено дорогим кафелем и обставлено офисной мебелью. Но воняет оттуда гораздо сильнее, чем из любого подземного перехода.
— Ты смеешь называть мою жизнь вонью? — Лариса хищно подалась вперед, её грудь тяжело вздымалась под тонкой шелковой блузкой. — Моя жизнь — это престиж! Это уважение! Это уверенность в том, что завтра меня не выгонят пинками из перехода менты или конкуренты-бомжи!
— Твоя жизнь, Лариса, это мыльный пузырь, надутый чужими кредитными деньгами, — Виталя прошел мимо неё к барной стойке, налил себе стакан негазированной воды и сделал неспешный глоток. — Давай проведем элементарную инвентаризацию твоего хваленого престижа. Твой последний айфон куплен в рассрочку на два года. Твоя брендовая сумка, которой ты так кичилась перед Светочкой, оплачена с кредитки с льготным периодом, который ты вечно просрочиваешь, попадая на конские проценты. Весь этот стильный интерьер, среди которого ты сейчас стоишь и изображаешь аристократку, куплен в долг. Ты по уши в долгах, Лариса. Ты принадлежишь банку на ближайшие лет пять.
— Это называется финансовая грамотность и нормальный уровень потребления! — огрызнулась она, брезгливо стряхивая с сапога прилипший обрывок нотного листа. — Все нормальные люди так живут! Зато я езжу на работу на своей машине, а не спускаюсь в метро с чехлом наперевес!
— Ты стоишь в пробках по полтора часа каждое утро, чтобы приехать в свой опен-спейс и начать имитировать бурную деятельность, — Виталя поставил стакан на каменную столешницу, звук получился резким, похожим на удар судейского молотка. — Ты боишься лишний раз выйти на больничный, потому что тебе урежут премию. Ты терпишь сальные шуточки своего коммерческого директора, потому что от его настроения зависит твое повышение. Твоя корпоративная этика — это узаконенное унижение за сто сорок тысяч рублей в месяц. А теперь давай поговорим о моей экономике, раз уж мы перешли на цифры.
Лариса скрестила руки на груди, кривя губы в презрительной ухмылке. Она приготовилась слушать жалкие оправдания, сказки о «духовном богатстве» и грядущей популярности, но Виталя ударил совершенно с другой стороны.
— Ты видела мелочь в моем чехле и сделала вывод, что я побираюсь, — его голос стал еще более металлическим и холодным. — У тебя даже не хватило мозгов проанализировать ситуацию. Уличная акустика для меня — это не способ выжить. Это моя тренировочная база. Это живой тест моих новых аранжировок на случайной, не предвзятой публике. Если толпа в спешке останавливается послушать сложный джазовый квадрат — значит, материал работает. А теперь о копейках. В хороший день я поднимаю на улице от десяти до пятнадцати тысяч за три часа игры. Наличными. Без налогов, без отчетов перед начальством, без графиков отпусков.
— Врешь, — процедила Лариса, но в её взгляде мелькнула секундная неуверенность. Она быстро заморгала, пытаясь отогнать внезапно нахлынувшую мысль о том, что он может говорить правду. — Если бы ты столько зарабатывал, мы бы жили по-другому! Ты просто пытаешься набить себе цену, уличный лабух!
— Мы живем именно так, как мы живем, потому что свои заработанные деньги я не спускаю на бессмысленные статусные вещи, — парировал Виталя. — Я инвестирую их в профессиональное студийное оборудование, которое стоит в моей комнате. В те самые гитары, на которые ты сегодня брызгала слюной. И самое главное, Лариса. Улица дает мне прямые контакты. За последний месяц ко мне трижды подходили владельцы частных клубов и ивент-агентств. В прошлую субботу, когда ты думала, что я играю в парке, я отработал час на закрытой вечеринке за городом. Мой гонорар составил восемьдесят тысяч. За один час. Пока ты неделю горбатилась над своими сводными таблицами ради такой же суммы.
Лицо Ларисы пошло красными пятнами. Её тщательно выстроенная система координат начала давать трещины под тяжестью этих холодных, безжалостных фактов. Осознание того, что её презираемый муж, играющий в переходе, финансово независим и успешен в своем ремесле, причиняло ей почти физическую боль. Но её эго, раздутое корпоративными тренингами и глянцевыми журналами, не могло позволить ей признать поражение.
— И что?! — взвизгнула она, делая резкий шаг к барной стойке. — Ты думаешь, деньги меняют суть дела?! Ты все равно останешься для них обслуживающим персоналом! Ты для них обезьянка с гитарой! Они кидают тебе купюры, как официанту, чтобы ты их развлекал! У тебя нет должности! У тебя нет статуса! Ты никто в этом обществе! Если ты завтра сломаешь руку, ты сдохнешь с голоду, потому что у тебя нет ни больничного, ни страховки! Ты инфантильный идиот, который живет одним днем!
— Обслуживающий персонал — это ты, Лариса, — Виталя посмотрел на неё взглядом, в котором не осталось ничего, кроме звенящей пустоты. — Ты обслуживаешь амбиции своего начальника. Ты обслуживаешь ожидания своих лицемерных подруг. Ты обслуживаешь банк, выплачивая проценты за вещи, которые тебе не по карману. Ты прикована к своему столу цепями из трудового договора и страха потерять этот иллюзорный статус. И ты готова уничтожить собственного мужа прямо в прихожей только потому, что тебе стало стыдно перед какойто Светой.
— Да, мне стыдно! И я имею на это полное право! — она яростно стукнула ладонью по столешнице. — Я выходила замуж за перспективного парня с высшим экономическим образованием! Я думала, ты пойдешь в консалтинг, станешь партнером, мы будем летать бизнес-классом! А ты бросил магистратуру ради этой убогой бренчалки! Ты обманул мои ожидания! И теперь ты смеешь попрекать меня моей работой?! Да если бы не моя стабильная зарплата, мы бы не смогли взять эту квартиру!
— Мы взяли эту квартиру, потому что я внес шестьдесят процентов первоначального взноса со своих накоплений, о которых ты даже не знала, — хладнокровно добил её Виталя. — Твоей «стабильной зарплаты» хватает только на то, чтобы закрывать ежемесячные платежи и покупать себе тряпки. Ты живешь в мире иллюзий, Лариса. В мире, где этикетка на пальто важнее человека, который находится рядом с тобой.
Лариса задохнулась от ярости. Слова мужа били точно в цель, разрушая её фальшивую самооценку. Она поняла, что проигрывает этот спор по всем фронтам логики, и поэтому её агрессия перешла в самую грязную, токсичную фазу.
— Значит так, — прошипела она, глядя на него с нескрываемой, лютой ненавистью. — Мне плевать на твои левые заработки и твои тайные накопления. Мне нужен нормальный, социально адаптированный муж, за которого не будет стыдно перед людьми. Мое условие остается в силе. Прямо сейчас ты идешь в коридор, берешь свою деревяшку, выносишь её на помойку и завтра же начинаешь рассылать резюме на офисные вакансии по своему диплому. Либо так, либо я вычеркиваю тебя из своей жизни. Выбирай!
Лариса тяжело дышала, выпятив подбородок и скрестив руки на груди. Она смотрела на мужа с выражением абсолютного превосходства, уверенная в своей непогрешимости. В её искаженной корпоративными стандартами картине мира этот ультиматум был финальным козырем, абсолютным оружием, против которого не существует защиты. Она ждала, что сейчас его напускная спесь мгновенно испарится, что он испугается перспективы остаться один, без её «статусного» прикрытия, пойдет в прихожую и покорно уберет этот раздражающий кусок дерева с глаз долой.
Виталя не спешил с ответом. Он медленно провел ладонью по гладкой поверхности каменной столешницы, смахивая невидимую пылинку, затем поднял взгляд на жену. В его глазах не было ни злости, ни обиды, ни даже того холодного пренебрежения, которым он безжалостно парировал её выпады последние десять минут. Там была абсолютная, стерильная пустота. Так смотрят на вышедший из строя бытовой прибор, который больше не подлежит ремонту и не представляет абсолютно никакой ценности для владельца.
— Ты действительно считаешь, что имеешь право ставить мне условия, Лариса? — его голос звучал ровно, почти монотонно, без единой эмоциональной окраски. — Ты ворвалась сюда, устроила безобразную сцену из-за своих комплексов, растоптала результаты моего труда, а теперь стоишь и всерьез требуешь, чтобы я уничтожил часть своей личности ради твоего душевного комфорта перед коллегами. Ты невероятно переоценила свою значимость в моей жизни.
— Я твоя законная жена! — выплюнула она, делая агрессивный шаг вперед и до побеления костяшек впиваясь пальцами в край барной стойки. — И я требую нормальной жизни! Если для тебя эта фанерная коробка дороже семьи, значит, ты просто больной эгоист! Я не собираюсь делить жилплощадь с уличным попрошайкой!
— Семьи больше нет, — абсолютно будничным тоном констатировал Виталя, отрезая эти слова, как хирург отсекает омертвевшую плоть. — Семья заканчивается ровно там, где один человек требует от другого сломать себе хребет ради одобрения толпы случайных офисных клерков. Ты сейчас сделала свой окончательный выбор. Ты наглядно показала, что для тебя оболочка важнее содержания, а чужое мнение ценнее моего существования. И я принимаю твой ультиматум.
Лариса победно усмехнулась, всем телом подавшись вперед. Она ожидала, что в следующую секунду он пойдет выкидывать инструмент или, сдавшись, начнет собирать свои вещи в дорожную сумку. Но Виталя остался стоять на месте, продолжая смотреть сквозь неё.
— Я никуда не пойду, и моя гитара останется висеть там, где она висит сейчас, — продолжил он, чеканя каждую фразу. — Эта квартира куплена по большей части на мои деньги, и я не собираюсь покидать её из-за твоих истерик. Но с этой самой секунды ты для меня никто. Пустое место. Биологический объект, временно занимающий соседнюю комнату. У нас больше нет общего бюджета, нет общих планов и нет никаких точек соприкосновения.
Лицо Ларисы мгновенно потеряло торжествующее выражение. Мышцы напряглись, превращая физиономию в уродливую маску тотального непонимания и нарастающей паники, смешанной с дикой яростью. Она попыталась найти в его позе, в его интонации хоть малейший намек на блеф или попытку манипуляции, но наткнулась лишь на глухую, непробиваемую стену отчуждения.
— Ты что несешь?! — прошипела она, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Ты думаешь, я буду жить с тобой как с соседом по коммуналке?! Да я тебя на порог не пущу! Я вышвырну твои комбики с балкона! Ты не смеешь со мной так разговаривать! Я отдала тебе столько времени, я терпела твои закидоны, а ты...
— Можешь орать до хрипоты, — жестко перебил её Виталя, лишая её слова всякого веса. — Можешь пинать кофры, топтать бумаги, рвать тетради. Мне абсолютно все равно. Ты больше не вызываешь у меня ни раздражения, ни разочарования. Только брезгливость. С сегодняшнего дня ты покупаешь продукты исключительно для себя, готовишь только для себя и стираешь свои вещи сама. Твои кредиты, твои корпоративы и твои начальницы меня больше не интересуют. Если тебе кардинально не нравится такой формат совместного проживания — выход в коридоре. Собирай свои брендовые шмотки и отправляйся к своему воображаемому бухгалтеру.
Он неспешно обошел барную стойку, даже не взглянув на её перекошенное от бешенства лицо. Лариса осталась стоять посреди гостиной, окруженная изуродованными нотными листами, которые она сама же с таким остервенением втаптывала в пол пару минут назад. Её грудь судорожно вздымалась, ногти впивались в ладони до кровавых полумесяцев. Она с ужасом осознала, что проиграла эту битву полностью, лишившись не только контроля над ситуацией, но и мужа, который оказался гораздо жестче и безжалостнее её самой.
— Ты еще горько пожалеешь об этом! — крикнула она ему в спину, брызгая слюной от бессильной злобы. — Ты приползешь ко мне, когда твои уличные подачки закончатся! Ты сгниешь в этой своей нищете!
Виталя остановился возле проема, ведущего в его комнату. Он медленно повернул голову и посмотрел на женщину, с которой делил постель несколько лет.
— Я скорее сгнию в подземном переходе, чем проведу еще хотя бы один день, притворяясь, что мне не плевать на твое существование, — произнес он убивающим своей откровенностью голосом.
Он спокойно зашел в комнату. Лариса осталась одна. Её мир, выстроенный на жестких корпоративных правилах, чужих мнениях и показном благополучии, только что рухнул, раздавленный бескомпромиссной позицией человека, которого она так отчаянно пыталась загнать в свои рамки. В этой квартире больше не было семьи, не было уважения и не было ни единого шанса на примирение. Остались лишь два абсолютно чужих человека, которых теперь связывали лишь квадратные метры и бесконечная, ледяная ненависть…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ