Когда тяжёлые августовские тучи зашторивают небо, лишая меня возможности наблюдать за танцем Плеяд, я вздыхаю и поднимаюсь на горище.
Бабушка называла его именно так.
Горище.
Дом вообще любил старые слова.
Они подходили ему значительно больше современных.
Под самой крышей всегда горит лампочка.
Старая.
С матовой колбой.
И таким тёплым жёлтым светом, что электричество кажется её личным досадным недоразумением.
Ей гораздо больше подошла бы свеча.
Или фитиль, пропитанный керосином.
Время пахнет нагретой солнцем пылью, духами «Клема» и старыми чернилами.
Впрочем, для каждого оно пахнет по-своему.
Для кого-то мандаринами и хвоей.
Для кого-то морской солью и полынью.
Для кого-то яблоками, можжевельником и мокрой травой.
Вы не согласны?
Тогда вам просто не доводилось бывать на нашем горище.
В детстве я называла его Чердаком мистера Холмса.
Не потому, что мечтала стать сыщиком.
Просто здесь хранилось множество загадок.
Впрочем, разгадок я никогда не искала.
Мне вполне хватало самих тайн.
На нашем горище время хранилось самым неподходящим для времени образом.
В коробке с ёлочными игрушками лежал маленький хрустальный домик.
Деревенский.
Засыпанный снегом.
С тёплым жёлтым светом в окне.
Каждый декабрь его осторожно доставали из ваты и старых газет.
И каждый раз мне казалось, что внутри кто-то живёт.
Ждёт.
И никогда не стареет.
В старом кожаном чемодане жили семь фарфоровых слонов и связанная крючком салфетка.
Почему именно вместе, не знал никто.
Вероятно, они и сами не знали.
Но время никогда не отличалось любовью к порядку.
На верхней полке стояли дедушкины дневники наблюдений за пасекой.
Толстые тетради с аккуратным почерком.
«Липа зацвела поздно.
Рой поднялся после дождя.
Мёда сняли меньше, чем в прошлом году. Лето слишком дождливое.»
Июль.
Август.
Сентябрь.
Годы прошли. Записи остались.
Рядом лежали папины погоны.
Их спороли с формы и почему-то сохранили.
Форму выбросили.
Папы не стало много лет назад.
А погоны остались.
Чуть дальше в картонной коробке отдыхал тётушкин свадебный венок вместе с фатой.
Брак давно закончился.
Венок остался.
В этом, пожалуй, и заключается главное отличие вещей от людей.
Они не умеют уходить.
Там же хранились старые открытки.
Ключи неизвестно от чего.
Пожелтевшие фотографии людей, чьи имена постепенно растворились во времени.
Письма.
Пуговицы.
Ленты.
Какие-то загадочные предметы, назначение которых навсегда осталось тайной.
И всё это мирно соседствовало под раскалённой августовской крышей.
Иногда луна всё же прорывается сквозь облака и заглядывает в слуховое окно.
Тогда её серебряный свет встречается с тёплым светом старой лампы.
И пыль начинает медленно кружиться между ними.
Словно время никак не может решить, к какому миру принадлежит.
К прошлому.
Или к настоящему.
Я люблю сидеть возле слухового окна и смотреть на небо.
Вернее, на место, где должны быть звёзды.
На место, где сейчас за облаками продолжают свой танец Плеяды.
Я выключаю лампу.
Слушаю, как ветер осторожно касается крыши.
И начинаю спускаться вниз.
В темноте, за моей спиной, тихо светится окно хрустального домика.