Пульт пропал в понедельник, сразу после обеда. Марина заметила это первой: дедушка сидел в кресле без привычного щёлканья каналов, и тишина в его квартире звучала так непривычно, что хотелось оглянуться на дверь.
Обычно телевизор работал с семи утра. Старый «Рубин» на тумбочке, с облупившейся кнопкой громкости, бубнил новости, потом сериалы, потом снова новости. Дед Василий переключал каналы медленно, со вкусом, будто листал газету. И громкость всегда стояла на максимуме.
Соседка снизу, Римма Фёдоровна, стучала шваброй в потолок каждый вечер ровно в девять. Дед не слышал. Или делал вид.
– Дедушка, а где пульт? – Марина присела на корточки перед креслом и заглянула ему в лицо.
Василий Петрович пожал плечами. Медленно, будто вопрос его не касался.
– Куда-то делся.
– Как это «куда-то»? Ты же вчера смотрел «Место встречи» до полуночи.
– Смотрел. А сегодня не смотрю.
Она обошла комнату. Подушки на диване, щель между сиденьем и подлокотником, пространство за телевизором, где пахло нагретой пылью и старой лакировкой. Полка с книгами, ящик тумбочки, карман его клетчатого халата. Пульта не было.
Дед наблюдал за ней спокойно. Руки сложены на коленях, пальцы чуть подрагивают, но взгляд ровный, без тревоги. На подоконнике грелась кружка с недопитым чаем. Плёнка собралась на поверхности тонкой морщинистой кожей. Марина машинально потрогала кружку. Холодная.
– Может, под кровать закатился?
– Может.
Под кроватью лежала пыль, одинокий тапок и фантик от «Мишки на севере». Пульта не было.
Марина выпрямилась, отряхнула колени. Посмотрела на деда. Он улыбался. Не широко, краешком, как улыбаются люди, которые знают ответ на загадку, но говорить не собираются.
И вот эта улыбка её зацепила. Не раздражённая, не растерянная. Довольная. Будто пропажа пульта была не проблемой, а событием, которого он ждал.
Игорь приехал во вторник вечером с универсальным пультом из магазина электроники. Коробка блестела, инструкция была на четырёх языках, ни один из которых не подходил к «Рубину» 2009 года выпуска.
– Попробуй код 0714, – сказал Игорь, тыча кнопками.
Экран мигнул и погас.
– А 0715?
Экран не реагировал. Игорь сел на пол, разложил инструкцию и стал перебирать коды по списку. Тоня стояла рядом, прижимая к груди планшет, и смотрела на отца с выражением мягкого скептицизма, которое бывает только у одиннадцатилетних.
– Пап, может, просто кнопку на самом телевизоре нажать?
Кнопка на телевизоре не работала. Точнее, работала, но только на включение. Без пульта нельзя было переключить канал, убрать звук или вызвать меню. «Рубин» показывал первый канал с максимальной громкостью или не показывал ничего.
Дед Василий сидел на кухне и пил чай. В комнату не заходил.
– Василий Петрович, – Игорь повысил голос, чтобы дед услышал из кухни. – Может, вспомните, где видели пульт в последний раз?
Пауза. Звук ложечки о край чашки. Тонкий, стеклянный.
– Не помню, Игорёк. Старость.
Марина стояла в дверном проёме между комнатой и кухней и видела обоих. Мужа на полу с бесполезной инструкцией. Деда за столом с чашкой. И снова эту улыбку. Тонкую, как трещина на фарфоре.
В среду она обыскала квартиру серьёзно. Методично, как в детективе, где герой проходит комнату за комнатой. Кухонные шкафы, банки с крупой, морозилка, антресоли. Коробка из-под обуви на верхней полке шкафа, где лежали старые квитанции и открытки с новогодними ёлками. Карманы зимнего пальто в прихожей. Сумка для документов. Даже мусорное ведро, где пахло прокисшей заваркой и картофельными очистками.
Пульта нигде не было.
Но кое-что она нашла. На полке в прихожей, за стопкой газет «Аргументы и Факты», стояла коробочка размером с портсигар. Бежевая, с логотипом слухового аппарата «Аурика». Заводская плёнка не снята. Марина повертела коробочку в руках. Под ней лежала карточка из поликлиники: «Приём сурдолога, 14 сентября. Заключение: двусторонняя нейросенсорная тугоухость II степени. Рекомендовано слухопротезирование».
Четырнадцатое сентября. Три месяца назад.
Она поставила коробочку на место. Руки чуть дрожали, но не от холода. Потому что три месяца назад дед ничего не сказал. Ни ей, ни маме, ни Игорю. Сходил к врачу, получил диагноз, купил аппарат и спрятал за газетами, как прячут вещи, о которых стыдно говорить вслух.
И вот тут Марина впервые подумала: а что, если пульт пропал не случайно?
Она пришла в четверг без предупреждения. Обычно звонила заранее, предупреждала, что заедет. Но в этот раз просто повернула ключ и вошла тихо, как входят в чужую историю, не зная, что увидят за поворотом.
На кухне горел свет. Дед и Тоня сидели за столом. Между ними лежала колода карт, потрёпанная, с загнутыми уголками. Бубновая дама выглядывала из-под вазочки с печеньем.
– Рыба! – Тоня хлопнула картой по столу.
– Нет у меня рыбы, – дед прищурился и потянул карту из колоды. – А вот шестёрка есть.
– Дедушка, шестёрка не считается.
– У меня считается. Мой дом, мои правила.
Тоня засмеялась. Марина стояла в прихожей и слушала этот смех, как слушают музыку из открытого окна, боясь спугнуть. Потому что Тоня так не смеялась давно. Дома она сидела в наушниках, общалась через экран, отвечала на вопросы односложно: «нормально», «не знаю», «отстань».
А тут хохотала над шестёркой.
Марина разулась и прошла на кухню. Дед поднял голову. Тоня показала карты.
– Мам, он жульничает!
– Не жульничаю. Адаптируюсь.
Марина села рядом. Кухня пахла заваренным шиповником и чем-то хлебным, тёплым. На плите стояла сковородка с остатками оладий. Дед пёк оладьи только по выходным, а тут четверг. Без телевизора у него, похоже, освободились и руки, и время.
Они играли в «дурака» до восьми вечера. И вот что Марина заметила: дед наклонялся вперёд каждый раз, когда Тоня что-то говорила. Не сильно, градусов на десять, как будто хотел поймать слово на лету. А когда Тоня отворачивалась к окну, продолжая фразу, дед переспрашивал.
– Чего?
– Я говорю, в школе тоже в карты играют, только на перемене.
– А, на перемене. Понятно.
Он улыбнулся и повторил: «На перемене». Будто пробовал слово на вкус, проверяя, что расслышал правильно.
Раньше Марина не замечала этого. Раньше телевизор орал так, что деду не нужно было наклоняться. Все кричали, чтобы перекрыть звук. И это казалось нормальным. Семья кричит, дед кивает, «Рубин» бубнит. Всё перемешивается в общий шум, где отдельные слова уже не имеют значения.
А сейчас было тихо. И в этой тишине каждое слово стоило отдельно.
Тоня ушла мыть руки. Дед собирал карты, аккуратно складывая рубашкой вверх.
– Деда.
Он не повернулся. Марина сидела слева, а его левое ухо, как она теперь понимала, слышало хуже правого.
– Деда, – громче, чуть сдвинувшись вправо.
Он поднял голову.
– М?
– Ты сегодня оладьи пёк.
– Пёк. Тоня попросила.
– Она не просила.
Он помолчал. Потом положил колоду на стол и разгладил скатерть ладонью, медленно, от центра к краю. Так разглаживают, когда хотят выиграть время перед ответом.
– Она в прошлый раз сказала, что бабушкины оладьи были вкусные. Я услышал.
«Я услышал.» Два слова легли на стол тяжелее карточной колоды.
В пятницу Игорь предложил купить новый телевизор.
– «Рубину» всё равно конец, – сказал он по телефону. – Я посмотрел, есть нормальные за двадцать тысяч, с пультом, с интернетом. Привезу, подключу, дед будет доволен.
Марина стояла у окна на своей кухне и смотрела, как дворник внизу сгребает листья в рыжую кучу. Ветер тут же раскидывал половину обратно. Дворник начинал заново.
– Подожди, – сказала она.
– Чего ждать? Неделю уже без телевизора.
– Именно.
Игорь замолчал. Потом хмыкнул.
– Мариш, ты думаешь, он нарочно?
– Думаю.
– Зачем?
Она не ответила. Потому что ответ складывался по частям: коробочка с аппаратом, карточка сурдолога, наклон головы при каждом вопросе, оладьи в четверг. Всё это было как паззл, в котором не хватало центрального куска. Того самого, который дед прятал так же аккуратно, как пульт.
В субботу она приехала с утра. Дед открыл дверь в рубашке, застёгнутой на все пуговицы. Побритый, причёсанный. Пахло одеколоном «Тройной», который он доставал только для гостей и праздников.
– Ждёшь кого-то? – Марина сняла ботинки и повесила куртку на крючок.
– Тебя жду. Проходи.
На кухонном столе стояли две чашки, тарелка с сушками и банка вишнёвого варенья. Варенье бабушкино, из погреба, последняя банка, которую Марина не трогала два года. Потому что следующей не будет.
– Дедушка, зачем варенье достал?
– Соскучился по вкусу.
Она села. Открыла банку. Запах ударил сразу: кислый, густой, с ноткой косточки и чего-то тёмного, погребного, августовского. Бабушка Люба варила вишнёвое всегда с косточкой и добавляла щепотку корицы, «чтобы зима не казалась такой длинной».
Бабушки не стало полтора года назад. Тихо, во сне, без долгой болезни. Дед нашёл её утром и три часа сидел рядом, прежде чем позвонить кому-то из родных. Потом объяснил: «Хотел побыть с ней, пока она ещё тут». И с тех пор телевизор работал без перерыва. Сутками напролёт. Как будто звук заполнял пустоту, которая поселилась на её половине кровати.
Марина зачерпнула варенье ложкой. Вишня была тёмной, мягкой, как бархат на старом кресле. Дед смотрел, как она ест. И молчал. Но молчал по-другому: не как человек, которому нечего сказать, а как человек, который собирается с духом.
– Деда.
– М.
– Я видела коробочку. За газетами.
Тишина. Не пустая, а плотная, как варенье в банке. Дед не отвернулся, не спрятал глаза. Просто перестал улыбаться. Лицо стало серьёзным, морщины обозначились резче, особенно одна, вертикальная, между бровей, которая появлялась, когда он злился или когда боялся.
– Когда ты был у врача?
– В сентябре.
– Почему не сказал?
Он взял сушку, разломил пополам. Крошки посыпались на скатерть. Дед не смахнул, просто смотрел, как они легли.
– Потому что бабка всегда говорила: если хочешь, чтобы пришли, спрячь то, без чего не обойдутся.
Марина моргнула.
– Это она про пульт?
– Это она про внимание.
Он положил сушку на стол, так и не откусив. Пальцы легли рядом, сухие, с выпуклыми венами, с обручальным кольцом, которое не снимал.
– Когда Люба была жива, она сидела рядом. И если я не слышал, она повторяла. Тихо, для меня одного. Никто вокруг не замечал. А когда Любы не стало, я включил телевизор. Громко. Чтобы хоть что-то звучало в этих комнатах.
Марина слушала и чувствовала, как перехватывает дыхание. Не от слёз, а от точности. Потому что дед описывал ровно то, что она видела полтора года и списывала на «ну, старость, привычка». Дед перед орущим телевизором. Дед, который кивает, когда его спрашивают. Дед, который говорит «да-да» в ответ на любую фразу, потому что переспрашивать в пятый раз стыдно, а не слышать страшно.
– Аппарат помогает? – спросила она.
– Не знаю. Не открывал.
– Почему?
Он посмотрел в окно. За стеклом мелькнул голубь, серый, с переливом на шее, как бензиновое пятно на дождевой луже.
– Потому что если надену и всё равно не услышу, тогда уже точно всё. Тогда не «может быть», а точка. А пока не проверил, есть надежда.
Его голос не дрогнул. Но ложка на столе чуть сдвинулась: он задел её локтем, и этот звон повис между ними коротко, как выдох.
После разговора Марина не уехала. Позвонила Игорю, попросила привезти Тоню к вечеру. Когда они приехали, квартира уже пахла иначе: не остывшим чаем и пылью, а жареным луком, укропом и чем-то мясным.
Игорь вошёл и остановился в прихожей. Потянул носом.
– Ты готовишь? Здесь?
– Здесь.
– Это котлеты?
– Бабушкины. По записке из её тетрадки.
Он снял куртку и посмотрел на жену внимательно. Марина стояла у плиты в дедовом фартуке с выцветшими подсолнухами, и руки были в муке до локтей. Она не помнила, когда последний раз готовила на этой кухне. На проводах? Раньше? Когда бабушка ещё учила её, как правильно вымачивать хлебный мякиш в молоке?
Тоня побежала к деду. Он сидел в комнате, в кресле, и листал газету. Без очков, щурясь. Газета была трёхдневной давности, но его это не беспокоило.
– Дедушка, а мы завтра тоже в карты?
Он повернулся к ней правым ухом.
– Завтра ужин. Мама готовит.
– А после ужина?
– После ужина посмотрим.
Тоня села на подлокотник кресла, плечо к плечу с дедом, и стала показывать ему что-то на планшете. Видео без звука, просто картинки: рисунки, мемы, короткие ролики с котами. Дед кивал и комментировал, наклоняясь к экрану. Марина наблюдала за ними из кухни через дверной проём и думала: как странно, что для настоящего общения им хватило убрать один предмет.
Вечером, когда Тоня уснула на диване, закутавшись в плед, а Игорь мыл посуду, Марина достала с полки в прихожей коробочку «Аурика». Положила на кухонный стол, рядом с вымытыми тарелками. Игорь увидел и перестал вытирать руки.
– Это что?
– Слуховой аппарат. Деду прописали в сентябре.
Игорь сел. Полотенце осталось в руке, мокрое, свисало на колено.
– В сентябре? Три месяца назад?
– Три месяца.
– Почему он не сказал?
– Потому что мы не спрашивали.
Она произнесла это ровно, без обвинения. Но Игорь услышал то, что стояло за словами. Положил полотенце на стол аккуратно, как кладут вещь, которую только что уронили и подняли.
– Мариш, мы же каждую неделю приезжали.
– Приезжали. Кричали через телевизор «как дела». Он отвечал «нормально». Мы уезжали.
Игорь потёр лоб.
– И пульт?
– Он спрятал пульт, чтобы мы начали слышать его. А он начал слышать нас.
Они сидели молча. На плите остывала сковородка с остатками масла. Капля воды на кране собиралась, росла и падала с тихим звоном в раковину. Одна. Вторая. Третья. Марина считала капли и думала, что дед точно так же считал дни. Семь дней без телевизора. Семь дней, за которые семья впервые за полтора года провела в его квартире больше двадцати минут подряд.
В воскресенье Марина накрыла стол в большой комнате. Раздвинула дедов стол, тот самый, с полированной столешницей, где царапина от утюга осталась с 1987 года. Бабушка тогда гладила скатерть прямо на столе и отвлеклась на телефонный звонок. Дед любил показывать эту царапину гостям и каждый раз рассказывал историю заново, путая подробности и добавляя новые.
Тоня расставляла тарелки. Игорь резал хлеб на деревянной доске, которая скрипела от ножа. Дед сидел во главе стола, в чистой рубашке, и наблюдал за происходящим с выражением человека, который смотрит любимый фильм и волнуется, хотя знает финал.
Котлеты были бабушкиными: с хлебным мякишем, вымоченным в молоке, с мелко нарубленным луком и щепоткой мускатного ореха. Марина нашла рецепт в тетрадке, которая лежала в ящике кухонного стола между квитанциями за воду и открыткой к 8 Марта двухлетней давности. Почерк у бабушки был мелкий, наклонный, буквы жались друг к другу, будто мёрзли на странице.
– Пахнет как у Любы, – сказал дед.
Никто не ответил. Но Тоня погладила его по руке, быстро, по-детски, и тут же отдёрнула ладонь, будто сама смутилась.
Ели молча первые минуты. Вилки стучали о тарелки, кто-то потянулся за хлебом, кто-то за солью. Нормальные звуки семейного ужина, к которым привыкаешь и перестаёшь замечать. Потом Тоня спросила.
– Деда, а расскажи, как бабушка пульт прятала.
Марина замерла с вилкой на полпути ко рту. Посмотрела на дочь, потом на деда. Игорь перестал жевать.
Дед положил вилку. Вытер губы салфеткой, сложил её пополам, положил рядом с тарелкой. И улыбнулся. Не тонко, не с хитрецой, как в тот понедельник, а широко, открыто, как улыбаются, когда наконец разрешают рассказать главное.
– Бабушка прятала пульт каждый год перед Новым годом. Числа двадцать пятого декабря, когда ёлка уже стоит и все думают только про подарки с салатами. Она забирала пульт и клала его в сахарницу. В ту самую, фарфоровую, с голубыми цветами.
Тоня хихикнула.
– В сахарницу? Он же туда не влезет.
– Ещё как влезет. Она пересыпала сахар в банку. А пульт заворачивала в полотенце и клала внутрь. И ждала.
Игорь наклонился вперёд.
– Ждала чего?
– Ждала, когда мы начнём разговаривать. Люба говорила: «Телевизор съедает слова. Люди садятся рядом, но смотрят в одну сторону, на экран, и забывают повернуться друг к другу». И каждый год перед праздниками она выключала эту коробку. Чтобы мы повернулись.
Стало трудно глотать. Марина взяла стакан с водой и сделала глоток. Вода была холодной, из-под крана, с привкусом старых труб. Именно так пахла и была на вкус вода в этой квартире, сколько Марина себя помнила.
– Деда, – она поставила стакан. – Ты поэтому спрятал пульт? Как бабушка?
Он кивнул. Потом покачал головой. Потом снова кивнул, словно выбирал между двумя правдами и не мог остановиться на одной.
– Не только поэтому.
За окном проехала машина с громкой музыкой. Звук поднялся, повис на секунду и ушёл, как уходит волна. Дед проводил его глазами, хотя окно было за спиной.
– Когда Любы не стало рядом, я включил телевизор и больше не выключал. Думал, так не будет тихо. А тихо всё равно было. Просто громкое тихо. Я прибавлял звук, прибавлял, а ваши слова всё равно терялись. Вы приезжали, говорили мне что-то из прихожей, а я не разбирал и кивал. Потому что неудобно переспрашивать пятый раз подряд.
Тоня смотрела на деда, приоткрыв рот. Игорь сцепил руки на столе.
– В сентябре пошёл к врачу. Думал, может, пробка в ухе или возрастное, пройдёт. Оказалось, ухудшение слуха. Не пройдёт. Только аппарат. Купил, принёс домой, поставил на полку. И не открыл.
– Почему не надел? – тихо спросил Игорь.
Дед посмотрел на него. Прямо, без уклонения.
– Потому что аппарат усиливает звуки. А телевизор и так на полную стоял. Надену, и что? Услышу свой «Рубин» ещё громче? Мне не телевизор нужно было услышать.
Марина поняла. Так ясно, что руки сами сжали край скатерти, прямо по бабушкиной царапине от утюга.
– Тебе нужно было услышать нас.
– Да.
Одно слово. Короткое, как точка в конце длинного предложения. Но весило оно столько, сколько весят полтора года одиночества в квартире, где шумно снаружи и пусто внутри.
– Я убрал пульт, – продолжил дед, и голос его стал тише, будто он наконец говорил то, что репетировал все семь дней. – И стало тихо. По-настоящему тихо. И вы приехали. Не кричали через телевизор, а сели рядом. Тоня смеялась. Ты, Мариш, оладьи ела и варенье пробовала. Игорь посуду мыл на моей кухне, чего раньше не делал ни разу. А я слышал. Не всё, но слышал. Потому что вы были близко.
Тоня встала, обошла стол и обняла деда сзади, уткнувшись лицом в его плечо. Рубашка пахла «Тройным» и чуть-чуть нафталином от шкафа. Дед накрыл её руку своей. Пальцы у него были сухие, тёплые, с выступающими костяшками, но хватка крепкая, уверенная.
– Ты мог просто сказать, – Марина смотрела на его руки. На обручальное кольцо. На вены, выпуклые, как корни старого дерева.
– Мог. А ты бы начала жалеть. Покупать аппараты, возить по врачам, звонить каждый день с вопросом «ты слышишь?» по двадцать раз. И это была бы другая тишина. Забота, которая превращается в контроль. Я не хотел такого. Хотел, чтобы вы просто пришли и сели рядом. Как раньше. Как когда Люба прятала пульт и мы до ночи играли в лото.
Игорь тихо выдохнул. Вилка в его тарелке лежала криво, котлета давно остыла, и жир побелел по краю. Никто не ел.
– Деда, – Тоня говорила в его плечо, и голос звучал приглушённо, тепло. – А ты завтра наденешь аппарат?
Он помолчал. Погладил её по голове, медленно, как гладят, когда хотят запомнить ощущение.
– Надену. Если будете приходить без телевизора.
После ужина Марина мыла посуду. Вода текла горячая, кран чуть подтекал, и струя шла неровно, толчками, как дыхание после долгого молчания. Тарелки были скользкими от масла, и она тёрла их медленно, по кругу. Торопиться некуда.
В комнате Тоня играла с дедом в «дурака». Игорь сидел рядом и подсказывал обоим, за что получал поровну от деда и от дочери. Слышались смех, шлепки карт по скатерти и дедово «адаптируюсь!».
Марина вытерла руки. Посмотрела на полку над плитой. Три банки с крупой, солонка, перечница. И сахарница. Фарфоровая, с голубыми цветами, с маленькой трещиной на крышке. Бабушка привезла её из Кисловодска и говорила, что «хороший фарфор переживёт всех нас».
Она сняла крышку.
Внутри лежал пульт. Чёрный, потёртый, с продавленной кнопкой громкости. Завёрнутый в кухонное полотенце с петухами. Полотенце тоже было бабушкиным.
Марина держала пульт на ладони и чувствовала его вес: лёгкий, пластиковый, нелепый. Семь дней семья искала эту штуку. Переворачивала подушки, ползала под кроватями, мучила универсальный пульт из магазина. А он лежал в сахарнице, на самом видном месте, которое стало невидимым просто потому, что туда никто не заглядывал.
Из комнаты донёсся голос деда:
– Рыба!
– Дедушка, ты опять жульничаешь!
– Адаптируюсь!
Марина улыбнулась. Завернула пульт обратно в полотенце. Положила в сахарницу. Закрыла крышку.
Потом достала телефон, открыла календарь и записала: «Понедельник. Сурдолог. Записать деда. Поехать вместе». Ниже, после паузы, добавила: «Купить сахар в банку. Сахарницу не трогать».
Она вернулась в комнату. Дед разложил карты веером и хитро поглядывал через очки, сползшие на кончик носа. Тоня грозила ему пальцем. Игорь делал вид, что читает газету, но подглядывал в дедовы карты и беззвучно показывал Тоне, какую масть сбрасывать.
Марина села на диван. Не напротив, а рядом с дедом. Слева. Потому что левое ухо слышало хуже.
– Дедушка, – сказала она негромко, повернувшись к нему лицом. – Раздай мне тоже.
Он посмотрел на неё. И улыбнулся. Не тонко, не хитро. Тепло.
– Слышу тебя, Маринка.
Раздал.
В квартире было тихо. По-настоящему: без бубнения каналов, без грохота рекламы, без крика через комнату. Только карты шуршали по скатерти, Тоня фыркала от смеха, Игорь кашлянул, подавившись печеньем, и дед считал очки вслух, загибая пальцы.
Пульт лежал в сахарнице. Фарфоровой. С голубыми цветами. С трещиной на крышке. С секретом внутри, завёрнутым в полотенце с петухами.
А на полке в прихожей коробочка «Аурика» стояла уже без заводской плёнки. Кто-то её снял. Тихо, пока Марина мыла тарелки, а Тоня бегала в ванную.
Марина не спрашивала кто. Она и так знала.
Потому что когда она сказала «дедушка» с левой стороны, он повернулся сразу. Без задержки. Без «чего?». Без привычного наклона головы.
Он услышал.
Может, достал аппарат тихо, пока никто не смотрел. Надел, подкрутил, проверил. Как делают люди, которые наконец решились, но не хотят, чтобы решение превращали в событие.
А может, для этого и нужна была неделя. Не чтобы найти пульт. Чтобы найти повод надеть то, что лежало на полке три месяца.
За окном шёл мелкий дождь. Капли стучали по карнизу ровно и мягко. Дед поднял голову, прислушался. И улыбнулся чему-то своему. Может, дождю. Может, тому, что снова его слышит.
Карты лежали на столе. Чай стыл в чашках. Тоня спорила с Игорем, кто проиграл. Марина сидела рядом с дедом, плечо к плечу, и молчала.
Молчала, потому что говорить было не нужно.
Он и так слышал.