— Лен, ну ты пойми, это не то, что ты думаешь.
Я даже кружку не поставила. Так и стояла с ней у плиты, смотрела на Андрея — он переминался в дверях кухни, как школьник у директора. И главное — Светка за ним стоит. Сестра моя родная. В моей же куртке, между прочим. Взяла «на вечер» две недели назад.
— А что я думаю, Андрюш? — говорю. — Просвети.
Он рот открыл. Закрыл. (Ой, нельзя так писать, я обещала. Ну тогда: пожевал воздух, как карась на берегу.)
Светка вылезла из-за его плеча:
— Лен, мы любим друг друга. Я не хотела, само получилось.
— Само, — киваю. — Ага. Как у кошки котята. Случайно.
Вот тут надо паузу взять. Чтобы вы понимали расклад.
Светка — младшая. Всю жизнь у мамы — солнышко, у папы — принцесса, у бабушки — единственная внучка (я не считалась, я «слишком самостоятельная»). Школу закончила на тройки — «ничего, она творческая». Институт бросила — «ищет себя». В тридцать с хвостиком всё ещё ищет, причём в основном по чужим квартирам.
А я — Лена. Старшая. Которой всё «сама-сама». Сама поступила, сама съехала, сама вышла замуж за Андрея семь лет назад. Сама ипотеку тянула — пополам с ним, конечно, но «инициатива была моя», как мама говорит с укором, будто я Андрея в ярмо запрягла.
И вот результат «инициативы»: стоит мой Андрюша в коридоре с сумкой, а за ним — Света, светится вся, как новогодняя гирлянда.
— Лен, я уйду к ней, — говорит. — Прости. Я не могу больше врать.
— Давно врёшь-то?
— Три месяца.
Светка дёрнулась. Видно, ей он называл другую цифру.
— Понятно, — говорю. — Ну, собрался — иди. Только колечко верни.
— Какое?
— Обручальное. Оно бабкино. Бабушки моей, по отцу. Она мне завещала, помнишь? Ты ещё расписку писал, что если что — отдашь.
Расписки никакой, конечно, не было. Но Андрей у меня — человек простой, верующий в бумажки. Зашарил по карманам, снял кольцо, положил на стол. Светка смотрит на это кольцо, как кошка на сметану.
— А мне? — спрашивает.
— Что тебе, Свет?
— Ну… мы же тоже распишемся. Мне-то кольцо?
Я чуть кружку не выронила. Серьёзно. Стою и думаю: это вообще как? Это какой объём наглости надо иметь, чтобы у сестры, у которой мужа уводишь, ещё и кольцо себе клянчить?
— Свет, — говорю ласково. — Ты иди. Иди-иди. Андрей тебе купит. У него зарплата хорошая. Двадцать восемь тысяч.
Андрей побледнел.
— Лен, ты чего…
— А чего? Правду говорю. Ты же сам Свете рассказывал, наверное, какой ты состоятельный мужчина. Машина в кредите, ипотека пополам со мной, алименты от первого брака — три тысячи, копейки, но регулярно.
Светка медленно поворачивается к Андрею:
— Какие алименты?
— Так… — мнётся он. — Я ж говорил…
— Ты говорил, что бывшая — стерва и денег не просит!
— Свет, ну…
Я отхлебнула из кружки. Чай уже остыл, но я не заметила. Зрелище разворачивалось такое, что хоть попкорн доставай.
— И ещё, Свет, — добавляю. — Он храпит. Как трактор «Беларусь». Я три года в берушах сплю, могу подарить новые, нераспечатанные.
— Лена!
— Что Лена? Лена тридцать восемь лет. Лена этого мужика семь лет терпела. Забирай, сестрёнка. Тебе же хотелось — на́, владей.
Светка хлопает глазами. Видно, в её сценарии я должна была рыдать, цепляться, умолять. А я стою и кружкой грею ладони, потому что в кухне сквозит — окно старое, надо менять, да всё руки не доходили.
— Ленка, ты… ты вообще нормальная? — выдавила она. — Тебе мужа уводят, а ты…
— А я что должна? В обморок? Свет, я тебе скажу как старшая сестра. Я последний год об этом мечтала. Чтобы кто-нибудь его увёл. Я думала — никто не возьмёт. А тут — ты. Спасибо, родная.
Андрей сел на табуретку. Прямо в куртке. С сумкой между ног.
— Лен, ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда, Андрюш. Бери Свету, бери свой бритвенный станок из ванной, бери эту вашу страсть и идите. Я завтра в МФЦ.
— Куда?
— Документы подавать. На развод.
Тут Светка опомнилась:
— А квартира?
Вот это, я вам скажу, было прекрасно. Она ещё не невеста, ещё в куртке моей, а уже про квартиру.
— Свет, — говорю. — Квартира в ипотеке. Половина — моя, половина — его. Хочешь — выкупай его долю. У тебя же есть… сколько там у тебя? Тысяч пятнадцать на карте?
— Откуда ты знаешь?
— Так ты у меня в декабре десятку занимала. Не отдала, кстати.
Молчание.
Андрей поднял голову:
— Свет, у тебя нет денег?
— А у тебя?
— У меня кредит за машину…
Они посмотрели друг на друга. И знаете, что я увидела в этот момент? Я увидела, как из глаз Светкиных уходит вся романтика. Будто кто-то выключил свет. Был принц на белом коне — а оказался мужик с алиментами, кредитом и храпом, как трактор.
— Андрюш, — медленно сказала Светка. — А ты говорил, у тебя сбережения…
— Свет, ну какие сбережения с моей-то…
— А машина чья? В смысле — после развода?
— В кредите. До две тысячи двадцать седьмого.
Я не выдержала. Захохотала. Прямо в кружку, чай плеснулся на халат, ну и плевать.
— Дети, — говорю. — Вы продолжайте, продолжайте, я не мешаю.
Светка развернулась и вышла. Молча. В моей куртке. Хлопнула дверью так, что у соседей, наверное, штукатурка посыпалась.
Андрей сидит. Смотрит в пол.
— Лен…
— Андрей. Иди отсюда. Сумку взял — иди.
— А куда?
— А я почём знаю? К Свете иди. Она тебя любит.
— Лен, ну я…
— Андрей. Я тебе сейчас одну вещь скажу, и ты её запомни. Я не плачу не потому, что сильная. Я не плачу, потому что мне не больно. Понимаешь разницу?
Он не понял. Кивнул, но не понял. Встал, поднял сумку, потоптался. И вышел.
Через две недели мама позвонила. Орала, что я «всю семью развалила». Что Светка плачет, что Андрей у Светки уже не живёт — съехал к матери. Что я «должна была бороться за брак».
— Мам, — говорю. — А чего ты Светке не звонишь? Чтоб она боролась? Она же его увела — пусть удерживает.
— Так у неё же не получилось!
— Так и у меня бы не получилось, мам. Просто я раньше это поняла.
Положила трубку. Поставила чайник. Кольцо бабкино лежало на полке — я его в шкатулку положила. Не на палец. На палец — это уже другая история будет. Может быть. Когда-нибудь.
А в форточку залетела синица. Покрутилась на подоконнике у засохшей герани и улетела. Видать, тоже решила: тут ловить нечего.
Ну и правильно. Тут теперь только я. И мне, знаете, нормально.