— Твой рабочий день закончился ровно пятьдесят четыре минуты назад, дорога от бизнес-центра до нашей парковки занимает ровно двадцать минут с учетом светофоров, навигатор прямо сейчас показывает чистую трассу без единого затора, но ты переступаешь порог только сейчас.
Роман стоял в узком коридоре, прислонившись плечом к массивному встроенному шкафу, и методично, не мигая, сверлил тяжелым взглядом лицо жены. В его правой руке тускло светился экран смартфона с открытым приложением городских карт. Он не поздоровался, не сделал навстречу ни шага, не потянулся помочь ей снять шерстяное пальто. Его напряженная поза выражала предельную концентрацию хищника, который долгими часами караулил жертву у водопоя и теперь приготовился к финальному броску.
— Я заходила в кофейню на углу Садовой, брала капучино навынос и десять минут говорила по телефону с руководителем отдела продаж, — абсолютно ровным, лишенным каких-либо эмоций тоном ответила Виктория.
Она механическим, заученным движением расстегнула молнию на левом сапоге, затем на правом. Эта унизительная процедура ежевечернего допроса с пристрастием прямо на коврике для грязной обуви давно стала неотъемлемой, удушливой частью их совместного быта. Сначала Роман педантично высчитывал минуты, затем переходил к жесткому визуальному осмотру, а после начинал задавать перекрестные вопросы, маниакально пытаясь поймать ее на малейших нестыковках в хронологии дня.
— В кофейню на Садовой, — медленно, пробуя каждое произнесенное слово на вкус, повторил Роман и сделал грузный шаг вперед, сокращая дистанцию. — Интересно. Ты прекрасно знаешь, что у тебя гастрит, и после обеда ты никогда не пьешь кофе. Тем более капучино, от которого у тебя дикая изжога. Зачем ты лжешь мне в лицо прямо с порога?
— Я не пила его, Роман, я купила его для Лены из бухгалтерии, мы столкнулись на выходе, и она попросила, потому что не успевала на встречу, — Виктория повесила пальто на металлический крючок и наконец прямо посмотрела на мужа.
В ее потемневших глазах не было вины или малейшей попытки оправдаться. Там плескалась мутная, бесконечная усталость человека, которого каждый божий день заставляют доказывать, что он не совершал преступления. Лицо Романа находилось в непозволительной близости от ее лица. Он жадно, с шумом втягивал ноздрями воздух вокруг нее, словно профессиональная ищейка, пытающаяся уловить след чужого парфюма, запах сигарет из чужого салона автомобиля или терпкий аромат мужского пота. Его зрачки были неестественно расширены, выдавая зашкаливающий уровень адреналина и нездорового нервного возбуждения.
— Для Лены. Какая трогательная забота о коллегах, — губы Романа искривились в злой, асимметричной усмешке. Он резко, без предупреждения подался вперед и уткнулся носом в воротник ее шелковой блузки, делая глубокий, протяжный вдох. — Странно. От тебя пахнет не кофе. И не офисной пылью. От тебя несет автомобильным ароматизатором, Вика. Таким дешевым, с запахом кедра и табака. В твоей машине висит ванильная дрянь. В чью машину ты садилась после работы? С кем ты кувыркалась на заднем сиденье, пока я ждал тебя дома?
— Я ехала в своей машине, Роман, с открытым окном, потому что на улице весна и мне хотелось глотка свежего воздуха. А запах, который тебе мерещится — это мой новый лосьон для тела с экстрактом сандала, я нанесла его после тренировки в обед, — Виктория попыталась сделать шаг в сторону ванной комнаты, но муж мгновенно перегородил ей дорогу, выставив напряженную руку и жестко уперевшись ладонью в обои над ее плечом.
— Покажи чек от лосьона, — мгновенно отреагировал он, и его голос лязгнул холодным, агрессивным металлом. — Прямо сейчас. Достань из сумки чек, покажи транзакцию из онлайн-банка, что угодно. Ты же купила его сегодня? Значит, должен остаться финансовый след.
Виктория тяжело выдохнула, прикрыв веки на долю секунды. Этот ежевечерний театр абсурда методично высасывал из нее последние капли жизненной энергии. Дом превратился в полномасштабную пыточную, где она бессменно выступала в роли подозреваемой, а Роман — в роли одержимого следователя, который с каждым разом лишь повышал ставки. Он контролировал абсолютно всё: время последнего визита во всех мессенджерах, поминутную детализацию звонков у оператора связи, списки ее контактов. Любая задержка в пробке трактовалась как тайная встреча в дешевом мотеле. Любой непрочитанный вовремя лайк от коллеги мужского пола становился поводом для многочасовой нотационной лекции о женской распущенности.
— Чек я выбросила в урну возле аптеки, а расплачивалась наличными, которые ты же сам мне вчера оставил на кухонном столе, — чеканя каждое слово, произнесла она, глядя прямо в его налитые кровью глаза. — Пропусти меня. Я хочу в душ. Я отработала девять часов, устала как собака и не намерена участвовать в твоем больном параноидальном шоу.
— Наличными. Очень удобно. Никаких цифровых следов. Классика жанра для тех, кому есть что скрывать от мужа, — Роман не сдвинулся ни на миллиметр. Его лицо исказила гримаса брезгливого превосходства и нарастающей ярости. Он опустил тяжелый взгляд ниже, методично сканируя ее строгую юбку-карандаш. — Почему у тебя так сильно замята ткань на бедрах? Ты сидишь в ортопедическом кресле за столом весь день, эта плотная ткань не мнется просто так. Она выглядит так, будто ее грубо задирали вверх в тесном пространстве.
Это было уже за гранью любого здравого смысла. Он препарировал ее внешний вид, конструируя всё новые и новые извращенные теории ее неверности, не имея на руках ни единого реального факта. В голове Виктории на мгновение отчетливо всплыло лицо Алексея — его спокойный, уверенный взгляд, его расслабленная поза за рулем автомобиля, где она провела последний час. Алексей никогда не задавал ей этих больных, унизительных вопросов. Он просто обнимал ее, давая то самое базовое чувство безопасности, которого она была напрочь лишена в собственном законном браке. Контраст между нормальным, взрослым мужчиной и этим дерганым, брызжущим ядом Романом прямо сейчас казался особенно тошнотворным и жалким.
— Моя юбка помята потому, что я живой человек, Роман, а не пластиковая кукла с витрины торгового центра. Я сижу, встаю, наклоняюсь за документами, — голос Виктории приобрел опасные, режущие слух нотки. — Убери руку. Если ты сейчас же не отойдешь, я просто развернусь, вызову такси и уеду ночевать в другое место.
— О, в другое место! Как предсказуемо! — Роман хрипло, надрывно хохотнул, но преграждающую путь руку не убрал. Вместо этого он свободной кистью резко вцепился в кожаный ремешок ее сумки, грубо дернув ее на себя. — И кто же будет оплачивать твой номер? Тот самый невидимый спонсор, чьим парфюмом от тебя несет за километр? Ты думаешь, я полный кретин, Вика? Думаешь, я не замечаю, как ты судорожно блокируешь экран смартфона, когда я просто вхожу в гостиную? Думаешь, я не сверил пробег на твоей машине? Вчера вечером было сорок две тысячи сто пять километров, а сегодня сорок две тысячи сто тридцать! До офиса и обратно — восемнадцать. Где ты накатала еще семь километров в рабочее время, дрянь лживая?!
— Семь километров, Вика! Семь километров неучтенного маршрута! — Роман с силой дернул сумку на себя, заставив жену покачнуться вперед. — Ты ездила к нему в обеденный перерыв? Или вы снимаете квартиру прямо возле твоего офиса, чтобы тебе было удобнее прыгать к нему в койку между совещаниями?
Виктория не стала вырывать свою вещь. Она просто разжала уставшие пальцы, позволяя дорогой кожаной сумке с глухим стуком упасть на пол между ними. Этот жест полного, абсолютного равнодушия взбесил Романа сильнее любых оправданий. Он ожидал паники, суетливых попыток забрать сумку, но получил лишь ледяной, препарирующий взгляд.
— Ты копался в маршрутном компьютере моей машины, — медленно, с отчетливым отвращением произнесла Виктория. — Ты специально спускался на подземный паркинг, открывал салон и высчитывал километраж на приборной панели. Какое же ты жалкое, ущербное ничтожество, Рома.
Ее слова ударили его наотмашь, но он лишь криво усмехнулся, упиваясь своим мнимым превосходством.
— Я делаю то, что должен делать нормальный мужчина, когда его жена начинает вести себя как дешевая уличная девка! — выплюнул он ей в лицо, брызгая слюной. — Я знаю всё. Я настроил дублирование уведомлений с твоего телефона на свой планшет неделю назад. Я видел, как ты удаляла диалоги. Я проверял логи нашего домашнего роутера. Ты сидишь в сети в три часа ночи, когда я сплю. С кем ты переписываешься в туалете посреди ночи? С тем смазливым ублюдком из логистики? Или ты обслуживаешь своего начальника ради премии?
Слушая этот фонтан параноидального бреда, Виктория почувствовала, как внутри нее окончательно перегорает последний предохранитель. Образ Романа, с перекошенным от злобы лицом, красными пятнами на шее и кислым запахом застоявшегося пота, вызывал лишь глубокую физическую тошноту. В памяти невольно всплыл сегодняшний обеденный перерыв. Она провела его не в грязном мотеле, как фантазировал муж, а в просторной, залитой светом квартире Алексея. Он приготовил ей стейк, налил бокал ледяной воды с лимоном и просто слушал, как она жалуется на усталость. Алексей был монолитной скалой. Он ни разу не спросил, кто ей звонит, когда экран её смартфона загорался от очередного бессмысленного, контролирующего сообщения мужа. Алексей был уверен в себе, в своих силах и в своей женщине. А Роман, стоящий сейчас перед ней, с покрытым испариной лбом и мелко трясущимися руками, был лишь жалкой карикатурой на мужчину, сжираемым изнутри собственными неизлечимыми комплексами.
— Ты проверял логи роутера? — Виктория не отступила ни на шаг, ее голос звучал ровно и твердо, как натянутая стальная струна. — И что ты там выискивал ночами, пока я спала? Секретные коды доступа? Переписки с вымышленными любовниками? Ты тратишь часы своей никчемной жизни на анализ моего трафика, потому что в реальности ты абсолютный ноль. Ты не способен удержать женщину ничем, кроме тотального диктата и дешевого психологического террора.
— Закрой свой поганый рот! — Роман с глухим, тяжелым стуком ударил кулаком по деревянной панели шкафа в десяти сантиметрах от ее головы. Костяшки его пальцев мгновенно побелели, на правом виске вздулась толстая, яростно пульсирующая вена. — Ты живешь в моей квартире, жрешь на мои деньги, и я имею полное право знать, под кого ты ложишься в рабочее время! Я выведу тебя на чистую воду!
— В твоей квартире? — Виктория резко подалась вперед, почти соприкоснувшись с ним носами. От нее пахло дорогим сандалом и свежестью, от него — животным страхом и неконтролируемой агрессией. — Мы купили эту бетонную коробку в браке, и половина ипотеки ежемесячно списывается с моей зарплаты. Ты мне не хозяин, Рома. Ты просто глубоко больной человек. Твоя патологическая ревность не имеет ничего общего с любовью или заботой. Это чистый, концентрированный эгоизм ущербного самца, который панически боится, что кто-то окажется успешнее, сильнее и лучше него.
Она видела, как каждое ее слово попадает точно в цель, пробивая огромные бреши в его дутой, фальшивой самоуверенности. Роман тяжело, со свистом втягивал воздух, раздувая ноздри, его нижняя челюсть мелко, бесконтрольно дергалась. Он привык к совершенно другому сценарию. Он привык, что Виктория всегда защищается, оправдывается, унизительно приносит справки с работы и показывает детализацию звонков в свою защиту. Ее внезапное, ледяное наступление, ее жестокая психологическая препарация выбили у него почву из-под ног.
— Я найду его, — прошипел муж, брызгая слюной ей на лицо. — Я найду того ублюдка, который трется возле тебя. Я найму частного детектива. Я поставлю жучки в твою машину. Я выпотрошу твой телефон до последнего удаленного байта. Ты не сможешь скрывать это вечно, дрянь.
— Тебе не нужно никого искать и нанимать ищеек, — Виктория смотрела на него с нескрываемым, кристально чистым презрением, словно на раздавленное насекомое, пачкающее подошву обуви. — Твоя проблема в том, что ты круглосуточно ищешь грязь там, где ее нет, потому что твоя собственная душа насквозь гнилая. Ты судишь обо мне по своим извращенным меркам. Нормальный, уверенный в себе мужчина никогда не опустится до того, чтобы высчитывать километры на приборной панели. Нормальный мужчина просто живет своей жизнью.
— Нормальный мужчина?! — взревел Роман, теряя последние остатки контроля над своим разумом. Его лицо пошло багровыми пятнами. — А я, по-твоему, кто?! Я обеспечиваю твой комфорт, я терплю твои вечные задержки на работе, твои бесконечные корпоративы, твоих скотских коллег! Я выворачиваюсь наизнанку, чтобы у нас всё было идеально! Я оберегаю нашу семью!
— У нас нет никакой семьи, Рома, — жестко, как приговор, отрезала Виктория, окончательно сбрасывая маску покорной жены. — У нас есть только твой надзирательный пункт и моя ежедневная тошнота от твоего присутствия в одной комнате со мной. Ты превратил нашу жизнь в карцер. Каждый мой шаг рассматривается под микроскопом. Каждая минута задержки в пути — это повод для допроса с пристрастием. Ты сам методично уничтожил всё, что между нами было.
Роман отшатнулся, словно получил физический удар под дых. Его бегающий, дикий взгляд метал молнии, грудная клетка ходила ходуном от сбившегося дыхания. Он судорожно искал новые аргументы, новые факты, чтобы раздавить ее, чтобы заставить снова подчиняться, но его привычный арсенал манипулятора дал осечку. Виктория больше не была послушной жертвой в его извращенной игре. Она стала его самым безжалостным хирургом, хладнокровно вскрывающим каждый гнойный нарыв его воспаленного эго. Градус ненависти в узком пространстве коридора достиг той критической отметки, за которой любые слова теряют смысл, уступая место чистым, первобытным инстинктам.
— Карцер? Тебе не нравится мой карцер? — Роман хищно подался вперед, прижимая Викторию спиной к холодным панелям встроенного шкафа.
Его дыхание, тяжелое и прерывистое, обжигало ее лицо, неся с собой кислый запах непереваренной злобы и застоявшегося желудочного сока. Он больше не пытался играть в хладнокровного следователя. Маска интеллигентного мужа, задающего неудобные вопросы, треснула и осыпалась, обнажив липкое, пугающее нутро человека, полностью потерявшего связь с реальностью.
— Ты называешь это карцером, потому что привыкла к свободе на задних сиденьях чужих машин! — с каждым словом он наступал, лишая ее личного пространства, вдавливая в мебель. — Ты думаешь, я не знаю твоих грязных секретов? Я знаю о тебе всё, каждую физиологическую подробность! Я знаю, как меняется твое настроение, я знаю твой график до дня и часа! И я знаю, когда ты возвращаешься домой не просто уставшая от отчетов!
Виктория смотрела в его безумные, налитые кровью глаза и чувствовала, как внутри нее поднимается волна первобытного, физиологического отвращения. Это было уже не просто раздражение от беспочвенной ревности. Это был липкий ужас от осознания того, с кем она делила постель последние несколько лет.
— Ты больной извращенец, Рома, — жестко, отчеканивая каждый слог, произнесла она, не пытаясь отстраниться. — Твои фантазии перешли все границы адекватности. Тебе нужно лечиться. В закрытом отделении.
— Лечиться мне?! — Роман издал глухой, лающий звук, похожий на кашель старого пса. Его пальцы судорожно сжались в кулаки. — Это мне нужно лечиться?! Я каждую ночь, когда ты засыпаешь, иду в ванную! Я достаю твои вещи из корзины для грязного белья! Я знаю, как должна пахнуть моя женщина! А последние два месяца от тебя несет чужим запахом! Чужим потом, чужим парфюмом, чужой похотью! Ты приносишь эту грязь в мой дом на своей одежде, а потом смеешь смотреть мне в глаза и называть больным?!
Его слова обрушились на нее ушатом ледяных помоев. Осознание того, что этот человек каждую ночь, пока она спала, методично рылся в ее грязном белье, выискивая следы измен, вызвало резкий спазм в горле. Вся картина их совместного быта мгновенно сложилась в единый, тошнотворный пазл. Алексей, ждущий ее прямо сейчас в машине на парковке у дома, казался спасительным маяком, единственным билетом в нормальную человеческую жизнь из этой зловонной ямы паранойи. Виктория поняла, что больше не будет играть в оправдания. Точка невозврата пройдена.
— Ты проверяешь мое белье и нюхаешь одежду каждый вечер! Твоя паранойя меня задушила! Да, у меня есть другой, потому что ты своим недоверием сам толкал меня к этому! Я не останусь с психопатом ни минуты, он ждет меня внизу! – заявила жена мужу.
Эти слова прозвучали в тесном коридоре как выстрел из крупнокалиберного орудия в упор. На долю секунды время остановилось. Роман замер, его лицо вытянулось, а зрачки сузились до размера булавочной головки. Его извращенный мозг, который месяцами конструировал теорию измены, внезапно столкнулся с неопровержимым фактом. Фантазия стала реальностью. Но вместо триумфа победителя, вместо облегчения от того, что он был прав, Роман испытал абсолютный, сокрушительный крах своего мужского эго.
Он понял, что все его контролирующие схемы, слежки, проверки роутеров и одометров не сработали. Она спала с другим. Она призналась в этом прямо в лицо, стоя в его квартире, и этот другой ждет ее прямо сейчас, чтобы забрать навсегда.
Его лицо исказила страшная, нечеловеческая гримаса. Кожа приобрела землисто-серый оттенок, а из груди вырвался глухой, звериный рык. Никаких слов больше не было. Разум полностью отключился, передав управление спинному мозгу и чистым инстинктам уничтожения.
Роман бросился вперед всем своим массивным телом. Это не было похоже на киношную пощечину или театральный замах. Это был грубый, тяжелый бросок хищника. Его широкая ладонь мертвой хваткой сомкнулась на горле Виктории, мгновенно перекрыв доступ кислорода. Сила удара была такой, что затылок женщины с глухим, страшным стуком впечатался в деревянную панель шкафа.
Виктория инстинктивно вскинула руки, пытаясь оторвать его жесткие, как стальные клещи, пальцы от своей шеи, но Роман навалился на нее всем весом, вдавливая в мебель. Его лицо находилось в сантиметре от ее лица. Он тяжело, со свистом втягивал воздух сквозь стиснутые зубы, брызгая слюной ей на лицо. В его обезумевшем, потемневшем взгляде больше не было ни малейшего проблеска разума, ни жалких остатков человечности. Там пульсировала лишь слепая, животная жажда физического уничтожения — стереть, раздавить, сломать ту, что посмела хладнокровно разрушить его идеальный иллюзорный мир и безжалостно растоптать его уязвленное мужское эго.
Виктория глухо захрипела. Легкие судорожно сжались в грудной клетке, отчаянно требуя кислорода, перед глазами мгновенно поплыли темные, пульсирующие круги. Боль в затылке от сильного удара о деревянную стенку шкафа стучала в висках в такт бешено бьющемуся сердцу. Она вцепилась ногтями в его толстые запястья, из последних сил пытаясь разжать эту железную, мертвую хватку, но разница в весовой категории и состоянии аффекта делала эти попытки совершенно жалкими. Роман даже не морщился от того, что ее маникюр глубоко вспарывал кожу на его руках, оставляя кровоточащие борозды.
— Никто! — не своим, каркающим голосом прохрипел он, маниакально сдавливая ее беззащитное горло. — Никто тебя у меня не заберет! Ты никуда не пойдешь, слышишь меня, шлюха?!
Паника, липкая, холодная и всепоглощающая, на какое-то мгновение полностью сковала ее сознание. Но следом за ней, пробиваясь сквозь густую пелену стремительно надвигающегося удушья, пришла яростная, первобытная воля к жизни. Виктория поняла: если она сейчас сдастся, он действительно убьет ее прямо здесь, на коврике для обуви, среди разбросанных вещей. Она перестала бессмысленно царапать его руки. Ее правая ладонь, судорожно шаря по гладкой боковой панели шкафа в поисках хоть какой-то опоры, наткнулась на обжигающе холодный металл. Это был массивный, полуметровый рожок для обуви из цельной кованой латуни, который Роман сам же с гордостью купил месяц назад, потому что брезговал дешевыми пластиковыми мелочами в своей идеальной прихожей.
Ее онемевшие пальцы намертво сомкнулись на тяжелой рукоятке. Собрав все остатки тающих сил, вложив в этот один-единственный удар весь свой ужас, всю накопленную за долгие годы унижений ненависть и глухое отчаяние, Виктория сделала резкий, амплитудный взмах снизу вверх и вбок.
Тяжелый кусок металла с глухим, тошнотворным влажным хрустом врезался в височную кость Романа чуть выше левого уха.
Его глаза мгновенно остекленели, потеряв всякий фокус. Смертельная хватка на ее шее ослабла с такой неожиданной резкостью, что Виктория, лишившись жесткой опоры, едва не рухнула на пол. Муж издал странный, булькающий горловой звук, отшатнулся назад, нелепо и беспомощно взмахнув руками в воздухе, и тяжело, как пробитый мешок с песком, осел на пуфик для переобувания. В следующую секунду он завалился на бок, скрючившись на паркете и схватившись обеими дрожащими руками за стремительно наливающуюся алой кровью голову.
Виктория согнулась пополам, упираясь ладонями в колени, и судорожно, с громким, режущим слух свистом начала втягивать в себя спасительный воздух. Горло горело огнем, каждый новый вдох отдавался пульсирующей болью в воспаленной трахее. Она глухо закашлялась, чувствуя во рту отчетливый солоноватый привкус собственной крови из прокушенной во время борьбы губы.
— Ты... ты ответишь за это... — невнятно, путаясь в словах и тяжело дыша, простонал Роман с пола, даже не в силах поднять на нее свой взгляд. Его окровавленные пальцы мелко тряслись, пытаясь зажать рану.
— Я уже ответила, — сипло, совершенно чужим, сорванным голосом выдавила из себя Виктория, глядя на него сверху вниз без единой капли жалости. — За каждый прожитый день в твоем гребаном аду. Не вздумай меня искать.
Она не стала тратить драгоценные секунды на поиски разлетевшихся ключей или сменной одежды. Схватив с пола свою кожаную сумку, в которой чудом уцелели паспорт и мобильный телефон, Виктория трясущимися руками дернула замок входной двери. Щелчок поворачивающегося механизма показался ей самым прекрасным, самым долгожданным звуком из всех, что она когда-либо слышала. Она выскочила в ярко освещенный подъезд, даже не захлопнув за собой тяжелую бронированную дверь, потому что любая лишняя секунда промедления в этом месте казалась ей физически невыносимой.
Лифт, как назло, застрял на первом этаже, и она, не раздумывая, бросилась к лестничному пролету. Ее каблуки гулко и неровно стучали по бетонным ступеням, громким эхом разносясь по спящему, тихому подъезду. С каждым пройденным этажом ей в панике казалось, что прямо сейчас сверху раздадутся тяжелые, разъяренные шаги опомнившегося мужа, но сзади была лишь спасительная, мертвая тишина. Вылетев из подъезда на улицу, Виктория жадно глотнула прохладный, влажный весенний воздух. Ночной ветер мгновенно остудил ее пылающее лицо и растрепавшиеся волосы.
Черный массивный внедорожник Алексея стоял ровно там, где они договорились пятнадцать минут назад — под тусклым светом одинокого уличного фонаря, в глубокой тени раскидистого тополя. Двигатель тихо, успокаивающе урчал. Заметив ее стремительно приближающуюся, сгорбленную фигуру, Алексей мгновенно выскочил из машины, забыв закрыть за собой дверцу.
— Вика? Господи, что случилось?! — его голос, обычно такой ровный, уверенный и размеренный, сорвался на хриплую, откровенную тревогу, когда в желтом свете фонаря он увидел разорванный воротник ее шелковой блузки и стремительно наливающиеся багровым цветом отпечатки толстых мужских пальцев на ее неестественно бледной шее.
Он преодолел разделяющее их расстояние в три невероятно широких шага и бережно, но очень крепко подхватил ее обмякающее, дрожащее тело. От него пахло тем самым дорогим парфюмом с терпкими нотками табака и сандала, из-за которого каких-то десять минут назад едва не оборвалась ее жизнь. Но прямо сейчас этот запах был для нее единственным якорем в реальности, запахом безусловного спасения, надежности и абсолютной мужской защиты.
— Поехали, Леша. Пожалуйста, просто увези меня отсюда. Прямо сейчас, — прошептала она, бессильно утыкаясь залитым слезами лицом в его теплое плечо. Ей больше не нужно было притворяться сильной и держать глухую оборону.
— Я убью его, — тихо, но с такой ледяной, недрогнувшей первобытной решимостью произнес Алексей, глядя поверх ее головы на темные, пустые окна квартиры на четвертом этаже. Виктория поняла — он не бросает слов на ветер, его челюсти сжались так плотно, что на скулах заиграли жесткие желваки.
— Нет, — она заставила себя поднять тяжелую голову и посмотреть ему прямо в глаза, положив ладонь на его грудь. — Он сам себя уже убил. Своими же собственными руками. Поехали домой.
Алексей тяжело выдохнул, молча кивнул, бережно открыл перед ней пассажирскую дверь и осторожно помог сесть в просторный салон. Когда тяжелая автомобильная дверца с мягким хлопком закрылась, навсегда отсекая тревожные звуки ночного города и кошмары прошлого, Виктория обессиленно откинулась на кожаный подголовник. Машина плавно тронулась с места, быстро оставляя позади унылый дом, который долгие годы был для нее настоящей тюрьмой строгого режима. Впереди сквозь лобовое стекло мерцали разноцветные огни просыпающегося ночного проспекта, на шее все еще пульсировала тупая боль от ссадин, но впервые за очень долгое время Виктория дышала абсолютно свободно…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ