– Семьдесят три тысячи, Ольга Николаевна. Переводить на ту же карту?
Бухгалтер Леночка смотрела сочувственно, чуть сдвинув очки на кончик носа. В ее тесном кабинете всегда пахло мятным чаем, а из окна дуло так, что шторы непрерывно шевелились.
– Да, Леночка, на ту же. Спасибо, – я забрала расчетный листок, аккуратно сложила его вчетверо и спрятала в карман куртки.
Эти деньги были ценой моих двенадцатичасовых смен на ногах в кондитерском цехе за последний месяц. Но сегодня усталость казалась легкой. Сегодня возвращался Костя.
Три месяца на буровой под Сургутом. Девяносто дней коротких звонков по вечерам, когда сквозь треск помех прорывалось его глухое: «Оля, привет, у меня три минуты, как малая?». Наша семилетняя Аришка уже истосковалась по отцу, извела расспросами, когда же наступит та самая суббота. И вот суббота пришла.
Я почти бежала к остановке, перепрыгивая через мартовские лужи, в которых крошился серый ноздреватый лед. На ходу набрала номер мужа. Гудки шли. На пятом трубку наконец сняли.
– Кость, ты где уже? Поезд в два, я как раз успеваю к вокзалу.
В трубке вздохнули. Шум вокзала или дороги оттуда не доносился, было тихо, только где-то на заднем плане негромко бубнил телевизор.
– Оль, тут такое дело… – Костя проговорил это непривычно медленно, будто подбирал слова. – Задерживают нас. Документы какие-то не закрыли по объекту. Бригадир говорит, еще недели две придется побыть. Минимум.
Автобус подошел к остановке, зашипел тормозами, обдав меня облаком сырого воздуха, но я осталась стоять на остановке.
– Как две недели, Кость? Ты же говорил, все готово. Мы же с Аришкой стол собрали, я пирог твой любимый с капустой поставила…
– Оль, ну не начинай, а? – в его голосе промелькнуло раздражение, смешанное с какой-то глухой глубинно-усталой интонацией. – Я что, сам эти проверки выдумал? Деньги нужны или нет? Вот и сижу. Всё, давай, тут начальство идет. Наберу позже.
Телефон замолчал. Я осталась стоять на остановке, глядя на экран телефона. Экран погас, отразив мое растерянное лицо с выбившимися из-под вязаной шапки прядями волос. Внутри заныло. Не из-за пирога, конечно. Из-за холодного тона, которым муж общался со мной в последнее время все чаще.
Дома было слишком тихо. Аришка сидела в комнате, обложившись карандашами, и рисовала большую открытку с надписью «Папе». Я прошла на кухню, посмотрела на пышное, уже начавшее оседать тесто в миске. Готовить перехотелось.
– Мам, а папа скоро? – дочка прибежала на кухню, держа в руках рисунок, где Костя был изображен почему-то в ярко-зеленой каске и с огромным букетом цветов.
– Папа задерживается, маленькая, – я постаралась, чтобы голос звучал спокойно. – Работа у него сложная. Поезд приедет позже, через две недели.
Дочка надула губы, бросила рисунок на стол и ушла к себе, громко хлопнув дверью. Я села на табурет, глядя в окно. Напротив, в панельном доме, загорались окна.
Люди готовили ужин, ругались, мирились, жили нормальной, оседлой жизнью. А мы с Костей жили так уже четыре года, с тех пор как он устроился в эту северную компанию. Сначала радовались деньгам – закрыли кредит за машину, сделали ремонт в детской. А потом… Потом деньги стали привычными, а вот его отсутствие – невыносимым.
Две недели пролетели как один бесконечный серый день. Костя звонил редко, ссылался на плохую связь в тайге. Говорил кратко, расспрашивал про дочку, а когда я начинала рассказывать про свои дела на работе, мягко сворачивал разговор.
– Оль, устал сильно, голова раскалывается. Давай завтра.
И я верила. Ну конечно, тяжелый физический труд, мороз, мужской коллектив. Откуда там взяться нежности?
Когда в следующую пятницу он снова позвонил и сказал, что «надо остаться еще на десяток дней, платят тройной тариф», я не выдержала.
– Костя, мне не нужен тройной тариф. Мне муж нужен. Дочке отец нужен. Ты дома не был три с половиной месяца!
– Оля, прекрати истерику, – отрезал он. – Я здесь спину гну ради вас. Вернусь – поговорим.
Он повесил трубку, а я поняла, что больше не могу просто сидеть и ждать. На следующий день я пошла к его матери, Анне Васильевне. Подумала, может, ей он рассказывает больше?
Свекровь встретила меня в своем неизменном байковом халате. На кухне свистел старый чайник.
– Анечка, ну что ты мечешься? – Анна Васильевна налила мне чаю в чашку с отбитой ручкой. – Мужик при деле, не пьет, деньги шлет. Мой покойный вон всю жизнь на заводе за копейки отпахал, так лучше, думаешь? Радуйся, что Костик у нас пробивной. Ну задерживается. Тайга же, Оль. Там законы другие.
– Мам, он чужой стал, – выдохнула я, сжимая теплую чашку. – Понимаете? Говорит со мной так, будто я навязчивая соседка.
Свекровь только махнула рукой, мол, придумываешь ты все, девка, с жиру бесишься.
***
Костя приехал в начале апреля. Без предупреждения. Просто утром повернулся ключ в замке, и в прихожую вошел большой, обветренный человек в тяжелой куртке, пахнущей табачным дымом и морозным бензином.
Аришка с визгом бросилась ему на шею. Он подхватил ее, засмеялся, но взгляд его, брошенный на меня через плечо дочери, показался мне настороженным. Настороженным и виноватым.
– Привет, Оль, – он подошел, коротко ткнулся губами в мою щеку. Губы были сухими и холодными.
– Привет. Что же не предупредил? Я бы хоть встретила.
– Да ладно, чего там. Автобус подвернулся попутный до вокзала, билеты сразу взял, – он прошел в комнату, скидывая на ходу тяжелые ботинки.
Весь вечер прошел в какой-то суете. Пришла Анна Васильевна, принесла пирожков. Костя раскладывал подарки – Аришке привез огромного плюшевого медведя, мне – серебряный браслет. Красивый, дорогой. Только почему-то, когда он застегивал его на моем запястье, у него слегка подрагивали пальцы.
– Спасибо, – тихо произнесла я, разглядывая плетение. – Красивый.
– Ну вот и отлично, – он похлопал меня по плечу, словно старого товарища по работе, и пошел на кухню курить в форточку.
Ночью мы лежали спина к спине. Просторная кровать, на которой раньше нам всегда было тесно, теперь казалась огромным холодным полем. Костя заснул быстро, захрапел, а я лежала, глядя на проезжающие по потолку отсветы фар от редких машин, и чувствовала, как между нами растет невидимая, но плотная стена.
Через три дня Костя ушел в баню со старыми школьными друзьями. Сказал, что вернутся поздно. Нам с Аришкой оставил свой старый телефон, который использовал на вахте как рабочий – там стояла местная сим-карта. Мой собственный аппарат как назло сломался накануне, перестал держать заряд, а мне нужно было караулить звонок от учительницы из художки.
– Мам, можно я в телефон поиграю? – Аришка крутилась возле кухонного стола, где лежал тяжелый, потрепанный Костин аппарат с трещиной на защитном стекле.
– Не надо, дочка, это папин рабочий. Вдруг сотрешь что-нибудь. Иди лучше мультики посмотри.
Она убежала, а телефон вдруг коротко пискнул на столе. Пришло уведомление. Я на автомате потянулась к нему – думала, может, из банка или реклама какая.
На экране высветилось сообщение в одном из мессенджеров. Иконка без фотографии, просто имя – «Наташа».
«Коть, ты как доехал? Мишка капризничает, спрашивает, когда папа снова приедет. Напиши, как сможешь».
***
Внутри все замерло. Я смотрела на эти буквы, и они расплывались перед глазами. «Коть». «Мишка спрашивает». «Когда папа приедет».
Пальцы действовали сами, помимо воли. Я разблокировала телефон – пароль был старый, дата рождения Аришки, Костя его никогда не менял. Зашла в чат.
Там была целая жизнь. Другая, параллельная жизнь, которая длилась, судя по датам сообщений, последние года два.
Десятки фотографий. Вот Костя в домашней футболке, в незнакомой светлой кухне, держит на руках маленького мальчугана лет двух. Мальчик похож на него как две капли воды – те же круглые карие глаза, тот же упрямый подбородок. Вот они на речке, Костя жарит шашлыки, а рядом стоит невысокая светленькая женщина в теплом спортивном костюме. Она улыбается, прижимаясь к его плечу.
Под одной из фотографий, где эта женщина держит спящего малыша, стояла подпись Кости: «Моя поддержка. Спасибо, что ты есть».
Я листала и листала эту переписку. Никаких слез не было. Было только странное ощущение, будто меня обухом по голове стукнули, и теперь все звуки вокруг доносятся как сквозь подушку.
«Наташ, Ольге сказал, что задерживают на объекте. Побуду у вас еще недельку».
«Коть, купи Мишке те сапожки, ну ты понял, синие».
«Люблю тебя, родная. Скоро буду дома».
Оказалось, дом у него теперь был там, в небольшом поселке под Сургутом. А здесь… Здесь у него была перевалочная база. Старая привычная обязанность, которую он зачем-то продолжал выполнять.
Я сидела на полу в прихожей, прислонившись спиной к входной двери, и сжимала в руках этот проклятый телефон. В комнате тихо работал телевизор, Аришка смеялась какому-то забавному моменту в мультике. А я сидела в темноте и понимала, что прежней жизни больше нет. Она рассыпалась на мелкие кусочки, и собрать ее обратно не получится при всем желании.
***
Костя вернулся около одиннадцати вечера. От него пахло пивом и дешевым табаком, он был расслабленный, довольный. Стал разуваться, мурлыча под нос какую-то мелодию.
Я вышла в прихожую. Свет включать не стала, осталась стоять в полумраке коридора.
– О, Оль, ты чего не спишь? – Он выпрямился, потянулся. – Пацаны привет передавали. Серый вообще не изменился, такой же балагур…
Я протянула руку вперед. На ладони лежал его рабочий телефон с открытым чатом. Экран слабо светился в темноте, выхватывая из сумрака лицо мужа.
Костя осекся. Музыкальное мурлыканье прекратилось моментально. Он бросил взгляд на экран, потом на меня, и его лицо как-то сразу обмякло, потеряло весь праздничный хмель. Он словно стал меньше ростом.
– Оля… – проговорил он тихо, с трудом сглотнув. – Ты зачем туда залезла?
– Это все, что тебя волнует? – Голос звучал на удивление спокойно, даже как-то безжизненно. – Зачем залезла? Кость, кто это?
Он молчал. Прошел мимо меня в кухню, сел на табурет, на котором я еще пару часов назад сидела сама, и обхватил голову руками. Я прошла за ним, встала у плиты.
– Давно это? – спросила я, глядя на его согнутую спину.
– Два года, – выдохнул он в ладони. – Оль, я не хотел. Так получилось. Там тоскливо, понимаешь? Работа эта проклятая, холод постоянный, мужики злые. А она… Она в местной столовой работала. Добрая, тихая. Чай нальет, выслушает. Ну и закрутилось. А потом Мишка родился. Я не мог ее бросить, понимаешь? И вас бросить не мог.
– И поэтому ты врал, – Я не кричала, не повышала голос, потому что сил на крик просто не осталось. – Врал мне, врал дочке. Говорил про проверки, про тройной тариф. А сам жил там на два дома?
– Я деньги возил! – Костя резко поднял голову, в его глазах мелькнула злость пополам с отчаянием. – Я вас ни в чем не ущемлял! Все до копейки сюда отдавал, себе крохи оставлял. Я думал, так лучше будет. Переболит, как-то утрясется…
– Что утрясется, Кость? – Я посмотрела на него, и мне вдруг стало его искренне жаль. Этого большого, сильного мужчину, который так запутался в собственной лжи, что превратился в трусливого зверька. – Ты думал, можно иметь две семьи и оставаться честным человеком?
Он снова опустил голову.
– Что теперь делать будем? – проговорил он тихо.
– Собирай вещи, Костя. Прямо сейчас. К маме иди или куда хочешь. К Наташе своей езжай, раз она твоя поддержка. А у нас здесь поддерживать больше некого.
***
Он ушел через час. Собирался молча, кидал в большую спортивную сумку свои футболки, свитера, бритвенные принадлежности. Аришка спала крепким сном и ничего не слышала. Когда за ним захлопнулась дверь, я заперла замок на два оборота и наконец-то дала волю слезам.
Рыдала тихо, уткнувшись в подушку на диване, чтобы не разбудить дочь. Было больно, обидно до крика, до тошноты. Но вместе с этой болью пришло какое-то странное, острое чувство освобождения. Больше не нужно было ждать. Больше не нужно было выдумывать оправдания его холодному тону и редким звонкам. Все встало на свои места.
Утром пришлось все рассказывать Аришке. Это было самое трудное. Она плакала, спрашивала, почему папа ушел и приедет ли он еще.
– Папа тебя любит, Ариша, – Я гладила ее по шелковистым волосам. – Он всегда будет твоим папой. Но жить он теперь будет в другом месте. Так бывает.
Через месяц мы официально разошлись. Костя не спорил, квартиру оставил нам с дочкой, согласился на хорошие алименты. Сам уехал обратно на Север, теперь уже насовсем. Анна Васильевна пыталась сначала приходить, плакала, винила во всем «ту выскочку приблудную», но я мягко дала ей понять, что прошлым жить не собираюсь. С внучкой видеться разрешила – Аришка в конце концов не виновата в глупости взрослых.
***
Я сидела на лавочке в парке, наблюдая, как Аришка весело носится со сверстниками по детской площадке. На дворе снова стоял апрель, но теперь он был другим – солнечным, теплым, с первыми зелеными листочками на тополях.
За этот год я успела сменить работу – ушла из кондитерского цеха, окончила курсы и устроилась администратором в детский развивающий центр. Зарплата чуть меньше, зато вечера и выходные всегда мои. Мы с дочкой много гуляли, ходили в кино, начали учить английский.
Телефон в кармане пискнул. Пришло сообщение от Кости: перевод алиментов и короткое: «Как Ариша? Скоро лето, хочу взять ее к себе на пару недель, Наташа не против, Мишка подрос, им будет весело».
Я посмотрела на экран, улыбнулась своим мыслям. Пальцы быстро набрали ответ: «У Ариши все хорошо. Насчет лета спрошу у нее самой. Если захочет – поедет».
Я убрала телефон в сумку.
– Мам, смотри, как я умею! – Аришка с разбегу запрыгнула на низкое бревно и, балансируя руками, пошла вперед.
– Вижу, аккуратнее только, – Я поднялась со скамейки и пошла за ней, на ходу застегивая куртку.
Погода разгуливалась, солнце припекало уже совсем по-весеннему. Впереди были выходные, и мы собирались зайти за мороженым. Настроение было хорошим, а на душе — спокойно. Пожалуй, впервые за очень долгое время.