– Мама, ты суп пересолила или у меня после работы язык уже ничего не понимает? – спросил Антон и поморщился так выразительно, будто я насыпала ему в тарелку не соль, а битое стекло.
Я стояла у плиты и смотрела, как моя невестка Лиза аккуратно вылавливает из борща капусту. Она всегда так ела: сначала капуста, потом картошка, потом мясо, если оно, по её мнению, было достаточно мягким. В доме у них всё должно было быть правильно: еда без лишнего жира, шторы без цветочков, разговоры без «деревенских выражений» и дети без криков. Только почему-то сами они с Антоном кричали чаще всех.
– Если пересолила, налей сметаны, – ответила я. – Соль у нас пока не по талонам.
Антон поставил ложку на край тарелки и посмотрел на жену. Они переглянулись так, как переглядываются люди, заранее договорившиеся, кто начнёт неприятный разговор.
Мне сразу стало скучно. Не страшно, не обидно, а именно скучно. Я слишком хорошо знала этот взгляд. После него обычно звучало что-нибудь вроде: «Мам, не могла бы ты посидеть с Арсением в субботу?» или «Мам, ты же всё равно дома, забери наши вещи из химчистки». В последнее время просьбы становились всё крупнее, а благодарность всё мельче.
– Галина Петровна, вы только не волнуйтесь, – сказала Лиза, вытерев губы салфеткой. – Мы с Антоном долго думали, как лучше поступить, и решили, что тянуть больше нельзя.
Я выключила конфорку под чайником. Чайник уже начинал шуметь, но мне хотелось слышать каждое слово.
– Раз вы долго думали, значит, мне сейчас останется только согласиться?
Антон раздражённо выдохнул.
– Мам, ну зачем ты сразу колючки выпускаешь? Мы о тебе переживаем. Ты одна в своей двухкомнатной квартире, плюс эта однушка на другом конце города пустует. Коммуналку платишь, нервы тратишь, ключи туда-сюда таскаешь. Кому это надо?
– Мне надо, – сказала я спокойно.
Эта однушка была не просто лишними стенами. Я купила её ещё до пенсии, когда работала бухгалтером на хлебокомбинате. Брала не для сдачи и не для красивой жизни. Просто всегда хотела иметь место, где можно закрыть дверь и никому ничего не объяснять. Сначала там жил мой племянник, пока учился. Потом я пускала туда знакомую медсестру, когда она разводилась и не знала, куда идти с чемоданом. Потом квартира стояла пустая, потому что я собиралась сделать небольшой ремонт и переехать туда сама. В моей двушке стало шумно: сверху поселилась семья с двумя собаками, снизу кто-то бесконечно сверлил, а двор превратился в стоянку.
В однушке было тихо. Окна во двор, старая липа у подъезда, маленькая кухня, где солнце падало прямо на стол. Я уже выбрала обои, купила новый смеситель и сложила на балконе банки с краской. Хотела всё делать не спеша, по-своему.
Антон об этом знал. Лиза тоже знала. Только они оба делали вид, что мои планы – это каприз пенсионерки, который можно заменить более полезным решением.
– Мам, ну какая тебе уже однушка? – сказал сын, отодвигая тарелку. – Ты всю жизнь прожила в нормальной квартире. Зачем тебе переезжать в клетушку? Тем более район старый, лифт через раз работает.
– Там третий этаж, я пока до третьего этажа дохожу без оркестра и сопровождающих.
Лиза улыбнулась с таким терпением, что мне захотелось убрать со стола её тарелку вместе с этой улыбкой.
– Галина Петровна, Антон не это имеет в виду. Просто имущество должно работать. У нас сейчас очень подходящий момент. Мы нашли хороший вариант для обмена машины, Антону нужна надёжная, ему же каждый день на объект ездить. Арсению скоро в гимназию, там взнос, форма, кружки. А квартира стоит пустая. Это же неразумно.
Я посмотрела на внука. Арсений сидел в комнате перед телевизором и строил из конструктора башню. Хороший мальчик, ласковый, только уже научился у родителей говорить: «Бабушка, тебе всё равно не надо». Дети быстро перенимают интонации взрослых, особенно самые неприятные.
– Машину вы хотите менять за счёт моей квартиры?
Антон нахмурился.
– Не за счёт, а с помощью. Не надо всё выворачивать. Мы же семья. Когда-нибудь всё равно всё это достанется мне. Какая разница, сейчас или потом?
Я молча взяла со стола хлебницу и поставила её на подоконник, подальше от локтя Лизы. Руки у меня были спокойные. Даже удивительно.
– Разница в том, что я пока жива, здорова и сама решаю, что делать со своими вещами.
Лиза сразу поджала губы.
– Никто не спорит, что вы решаете. Мы просто предлагаем самый разумный выход.
– Предлагать можно по-разному. Вы сейчас не предлагаете, вы подводите меня к нужному вам ответу.
Антон встал и прошёлся по кухне. Он всегда так делал, когда хотел казаться серьёзным хозяином положения. Только кухня была моя, тарелки мои, полы я мыла утром, и его походка «хозяина» выглядела немного смешно.
– Ладно, скажу прямо. Мы продали твою однушку, скажи спасибо, что предупредили, – сообщил сын за ужином, а я уже набирала номер участкового.
Он произнёс это громко, уверенно, почти победно. Будто объявил не о самоуправстве, а о завершении удачной семейной операции. Лиза резко посмотрела на меня, заметила телефон в моей руке и побледнела.
– Вы кому звоните? – спросила она, уже без своей воспитанной мягкости.
– Участковому, – ответила я. – Иван Алексеевич просил позвонить, если те люди снова появятся у моей двери.
Антон застыл посреди кухни.
– Какие люди?
Вот тут мне стало даже немного интересно. Значит, он был уверен, что я ничего не знаю. Думал, объявит новость за борщом, прижмёт меня к стенке словами про семью, внука и «уже всё решено», а я начну хвататься за сердце, плакать, потом махну рукой. Они совсем забыли, что я тридцать два года считала чужие деньги на производстве и по одному лишнему нулю в накладной могла понять, где человек ошибся, а где решил схитрить.
Днём мне позвонила соседка из той самой однушки, Нелли Михайловна. Соседкой она была беспокойной, но полезной. Знала, кто в каком подъезде купил новый шкаф, кто сдаёт квартиру посуточно, кто завёл кота, хотя нельзя, и у кого сантехник был не из управляющей компании, а «какой-то подозрительный».
– Галя, ты квартиру продала, что ли? – спросила она без всяких приветствий. – У тебя там двое ходят, дверь открывали, мужчина молодой и женщина с папкой. С ними ещё твой Антон был на прошлой неделе, я видела. А сейчас мужчина опять приходил, замок смотрел и говорил по телефону, что после аванса можно начинать вывозить старьё.
Я тогда сидела в кресле с вязанием. Петля слетела со спицы, а я даже не заметила.
– Какой аванс, Нелли? Кто дверь открывал?
– Так я тебе и звоню. Ключом открывали, не ломали. А женщина с папкой сказала, что квартира уже практически их. Я говорю: «Хозяйка Галина Петровна, я её сто лет знаю». А она мне: «Сын занимается, мать в курсе». Ты в курсе?
– Уже в курсе, – сказала я и встала так резко, что клубок покатился под кресло.
К участковому я пошла сразу, не откладывая. Иван Алексеевич был мужчина лет сорока, спокойный, с усталым лицом и привычкой слушать до конца. Я показала ему документы на квартиру, рассказала про звонок Нелли Михайловны и про запасные ключи, которые когда-то дала Антону на случай аварии.
– Продать вашу квартиру без вас или без надлежаще оформленных полномочий они не могут, – сказал он осторожно. – Но если посторонние уже входят в помещение, осматривают замки, собираются что-то вывозить, лучше зафиксировать. Позвоните мне, если они появятся или если родственники начнут давить. И ключи советую вернуть или поменять замки.
Я тогда ещё не знала, что звонить придётся в тот же вечер, прямо из собственной кухни.
Антон шагнул ко мне и протянул руку.
– Мам, убери телефон. Ты вообще понимаешь, что делаешь? На родного сына участковому жаловаться?
– А ты понимал, что делаешь, когда водил чужих людей в мою квартиру?
Лиза поднялась со стула.
– Галина Петровна, не надо устраивать спектакль. Никто ничего у вас не украл. Сделка ещё не оформлена окончательно, просто люди внесли задаток, потому что мы договорились. Это нормальная практика.
– С кем договорились? Со стенами? С липой под окном? С Нелли Михайловной?
– С покупателями, – резко сказал Антон. – Они нормальные люди. У них ипотека одобрена, им нужно срочно въезжать. Мы не могли тянуть, потому что рынок меняется каждый день.
– А собственник квартиры в этой схеме вам зачем? Для красоты?
Он стиснул зубы.
– Я думал, ты подпишешь. Ты же не враг нам.
Телефон в моей руке соединился. Я включила громкую связь.
– Иван Алексеевич, добрый вечер. Это Галина Петровна Сазонова. Мой сын сейчас подтвердил, что водил покупателей в мою квартиру и получил от них деньги за продажу. Я прошу вас приехать, потому что разговор становится тяжёлым, а я хочу, чтобы всё было спокойно и при свидетеле.
Антон шумно выдохнул.
– Ты с ума сошла, мама.
Иван Алексеевич ответил так ровно, что даже Лиза перестала вертеть салфетку в руках.
– Галина Петровна, оставайтесь дома. Я подъеду. До моего приезда никаких бумаг не подписывайте, деньги не принимайте, ключи никому не передавайте.
Я поблагодарила и положила телефон на стол. На кухне стало тихо. Только из комнаты донёсся голос Арсения:
– Пап, а бабушка правда вызвала полицейского?
Лиза тут же бросилась к нему.
– Сиди в комнате, мы взрослые вопросы решаем.
– Вот именно, – сказала я. – Взрослые. Поэтому давайте без ребёнка, без крика и без разговоров про мою неблагодарность.
Антон сел обратно. Лицо у него стало красным, на виске выступила жилка.
– Мам, ты нас сейчас уничтожаешь. Люди дали деньги, я расписку написал. Они уже свою мебель собираются перевозить. Мы эти деньги внесли за машину, задаток невозвратный. Ты представляешь, что будет, если всё сорвётся?
– Представляю. Вы вернёте людям деньги, которые взяли за чужое.
– Они не чужое давали, а за твою квартиру, которая всё равно будет моей! – сорвался он.
Мне стало холодно. Не в руках, не в ногах, а где-то внутри, в том месте, где у матери хранится последняя надежда на разум сына.
– Антон, ты сейчас сказал это вслух. Запомни.
Лиза вернулась из комнаты, прикрыв дверь.
– Антон не то хотел сказать. Просто вы всегда держите его на коротком поводке. Сколько можно? Все ваши подруги детям помогают: кто квартиру разменял, кто участок продал, кто деньги с вклада дал. А вы будто ждёте, когда мы окончательно увязнем.
– Я дала вам деньги на первый ремонт, – напомнила я. – Покупала Арсению кровать. Платила за его занятия, когда ты сказала, что временно трудно. Я сидела с ним, когда ты выходила на работу. Но помогать и позволять распоряжаться собой – разные вещи.
– Да при чём тут собой? – Лиза уже не сдерживалась. – Речь о пустой квартире. Вы туда даже не переехали. Там старый шкаф, облезлые обои и банки с краской. Людям жильё нужно, а вы из принципа держите квадратные метры.
– Мне не надо объяснять, что лежит в моей квартире. Я сама туда это положила.
Звонок в дверь прозвучал резко. Антон дёрнулся, словно надеялся, что участковый не приедет. Я пошла открывать. Иван Алексеевич стоял на площадке в куртке, с папкой под мышкой. С ним была Нелли Михайловна, в своём неизменном берете и с лицом человека, который пропустить такое никак не мог.
– Я свидетелем, – сразу заявила она. – А то потом скажут, что я придумала. Я видела, как они туда ходили.
– Нелли Михайловна, проходите, только без лишних комментариев, – попросил участковый.
– Да я что, я молчу, – сказала она и тут же добавила: – Но бардак, конечно, редкостный.
Мы вернулись на кухню. Антон смотрел в окно. Лиза стояла возле раковины, скрестив руки.
Иван Алексеевич не повышал голоса, не пугал, не устраивал сцен. Сел за стол, достал ручку.
– Галина Петровна, коротко повторите, что произошло.
Я рассказала. Про звонок соседки, про чужих людей у двери, про слова сына за ужином. Антон несколько раз пытался перебить, но участковый каждый раз спокойно поднимал ладонь.
– Дадим договорить собственнику. Потом вы объясните свою позицию.
Когда очередь дошла до сына, он начал уверенно, но быстро сбился.
– Я не хотел ничего плохого. Мама пожилой человек, она не понимает, как сейчас всё быстро меняется. Покупатели хорошие, я думал, она согласится. Да, взял аванс, но это чтобы закрепить договорённость. Я же не собирался исчезать с деньгами.
– Расписка есть? – спросил участковый.
Антон молчал.
– Есть, – сказала Лиза. – Но там написано, что деньги получены в счёт будущей покупки после оформления всех документов. Мы ничего незаконного не делали.
Нелли Михайловна фыркнула, но вовремя прикрыла рот ладонью.
Иван Алексеевич повернулся к Антону.
– Ключи от квартиры у вас?
– Да, но мама сама давала.
– Для каких целей?
Антон нахмурился.
– На всякий случай. Если трубу прорвёт, если надо проверить.
– Показывать квартиру покупателям в это входило?
Он не ответил.
– Я советую вам вернуть ключи матери прямо сейчас, – сказал участковый. – А вопрос с полученными деньгами решить с теми людьми немедленно. До оформления сделки у собственника нет обязанности продавать квартиру только потому, что вы кому-то что-то пообещали.
– А если они на нас в суд подадут? – тихо спросила Лиза.
– Это уже вопрос к юристу и к вашей расписке, – ответил Иван Алексеевич. – Но к Галина Петровне это не относится, если она ничего не подписывала и денег не получала.
Антон достал связку ключей из кармана и бросил на стол. Один ключ отскочил и упал возле моей чашки.
– Довольна? – спросил он глухо. – Теперь все знают, что я в собственной семье мошенник.
– Я хотела бы знать не это, – сказала я. – Я хотела бы знать, почему ты решил, что можешь продать мою квартиру, а потом поставить меня перед фактом.
Он сел, закрыл лицо руками. Впервые за вечер в нём исчезла злость, осталась только усталость.
– Потому что я не знал, как выбраться. Машина старая, работа срывается, Лиза каждый день говорит, что мы живём хуже всех. Арсению нужен нормальный старт. Я думал, ты упираешься просто так. Думал, если всё будет почти готово, ты подпишешь и потом поймёшь, что так лучше.
– Для кого лучше?
Он не поднял головы.
– Для нас.
Вот и весь ответ. Честный, короткий, некрасивый.
Нелли Михайловна вдруг перестала быть соседской сплетницей. Она посмотрела на Антона почти ласково, но сказала жёстко:
– Молодой человек, я вот тоже сыну помогала. Только знаете, что поняла? Если помощь вырывают клещами, она уже не помощь, а грабёж с семейным лицом.
Лиза резко повернулась к ней.
– Вас вообще никто не спрашивал.
– А меня часто не спрашивают, – невозмутимо ответила Нелли Михайловна. – Я всё равно слышу.
Участковый составил объяснения, попросил меня завтра подойти в отделение, если я захочу оставить заявление официально. Я сказала, что подойду после того, как увижу свою однушку и поменяю замки. Антон вздрогнул.
– Мам, зачем замки? Я же вернул ключи.
– Потому что ты мог сделать дубликат. А я больше не хочу думать, кто открывает мою дверь.
Лиза взяла сумку.
– Антон, пойдём. Здесь уже всё решили. Пусть Галина Петровна наслаждается своей победой и старым шкафом.
– Лиза, – сказал Антон тихо, но она не остановилась.
Они ушли почти сразу. Арсений выглянул из комнаты, сжимая в руках деталь от конструктора.
– Бабушка, ты теперь не будешь с нами разговаривать?
Я подошла к нему и присела рядом. Вот с детьми труднее всего. Взрослые натворят, а ребёнок потом стоит с глазами, полными чужой вины.
– С тобой буду. Ты тут ни при чём. А папе с мамой надо исправить взрослую ошибку.
– Большую?
– Достаточно большую, чтобы её нельзя было закрыть ладошкой.
Он кивнул серьёзно, будто понял, хотя, конечно, не понял. И хорошо, что не понял.
Участковый с Нелли Михайловной ушли вместе. Перед дверью соседка вдруг обернулась.
– Галя, завтра я с тобой поеду. Одной тебе нельзя. Не потому что ты слабая, а потому что свидетели в наше время нужны чаще, чем сахар.
Я хотела отказаться, но передумала.
Утром мы встретились у подъезда. Нелли Михайловна пришла с хозяйственной сумкой, будто ехала не замки проверять, а на рынок за капустой. По дороге она рассказывала, как однажды её двоюродная сестра чуть не подписала договор на ненужные окна, потому что «мальчик был вежливый». Я слушала вполуха. В голове крутились слова Антона: «всё равно будет моей».
У двери однушки следов взлома не было. Мой ключ повернулся легко. В квартире пахло пылью и чужими духами. В прихожей коврик был сдвинут, на кухонном столе лежал рекламный буклет мебельного магазина. На подоконнике стоял пластиковый стаканчик из-под кофе. Чужой. Нелли Михайловна подняла его двумя пальцами.
– Вот, хозяйничают уже.
В комнате шкаф был открыт. Мои банки с краской передвинули к стене, старую швейную машинку переставили на пол. На обоях кто-то карандашом отметил размеры будущего шкафа. Я провела пальцем по этой серой линии и почувствовала такую обиду, что даже глаза защипало.
Не из-за шкафа. Не из-за краски. Из-за того, что моё место уже мысленно перекроили без меня.
Слесарь пришёл через час. Пока он менял замок, я сидела на кухонном табурете и смотрела на липу за окном. На ветках только набухали почки. Однушка была не роскошная, не новая, не такая, за которую люди ахают. Но в ней было моё завтрашнее спокойствие. Маленькое, с облезлыми обоями, зато моё.
Когда мы вернулись домой, на телефоне было семь пропущенных от Антона и три от неизвестного номера. Я перезвонила сыну.
– Мам, покупатели в панике. Они требуют деньги сегодня. У нас нет всей суммы, мы часть уже внесли. Я не оправдываюсь, но помоги закрыть вопрос, пожалуйста. Я потом верну.
– Нет, Антон. Деньги ты взял без меня. Возвращать будешь без меня.
– Они угрожают идти куда-то жаловаться.
– Пусть идут. Ты им всё объяснишь.
Он молчал так долго, что я услышала, как у него рядом кто-то хлопнул дверью машины.
– Ты меня совсем не пожалеешь?
Раньше эта фраза пробила бы во мне дыру. Я бы начала считать сбережения, искать конверт с отложенными деньгами, думать, где взять ещё. Но перед глазами стояла карандашная линия на моих обоях.
– Жалею. Поэтому не стану снова спасать тебя от последствий. Иначе ты так и не поймёшь, где заканчивается помощь матери и начинается чужая собственность.
Он бросил трубку.
Потом были тяжёлые дни. Покупатели действительно звонили мне, но я спокойно объяснила, что ничего не продавала, денег не получала и никуда не переезжаю. Мужчина по телефону сначала сердился, потом сник.
– Нам ваш сын говорил, что вы просто упрямая, но он вас уговорит. Мы думали, семейное дело.
– Теперь знаете, что не всякое семейное дело можно решать без семьи.
Он извинился. Сухо, но извинился. Видимо, ему тоже было неприятно оказаться втянутым в чужую наглость.
Антон с Лизой вернули деньги не сразу. Продали старую машину, заняли у знакомых, отказались от своей выгодной покупки. Лиза после этого перестала со мной здороваться во дворе детского сада, куда я иногда приходила за Арсением. Проходила мимо, глядя прямо перед собой. Я не останавливала. Человеку иногда легче обижаться, чем признать, что он хотел чужого.
Антон пришёл ко мне почти через месяц. Один. Без пакетов, без Лизы, без привычного «мам, нам надо поговорить». Сел на кухне, где всё и началось, и долго молчал.
– Я деньги вернул, – сказал он наконец. – Расписку забрал. Покупатели больше не будут звонить.
– Хорошо.
Он кивнул, посмотрел на супницу на плите и вдруг горько усмехнулся.
– А суп сегодня не пересолен?
– Сегодня я суп для себя варила. Мне нормально.
Он принял это как надо. Не полез за ложкой, не стал изображать прежнюю домашность.
– Я тогда сказал страшную вещь. Что всё равно будет моим. Я сам себя потом услышал. Стыдно стало.
Я сидела напротив и не знала, что ответить. Матери часто ждут извинений, а когда они приходят, оказывается, что извинение не возвращает ту прежнюю лёгкость, с которой ты открывала сыну дверь.
– Стыдно – это хорошо, Антон. Значит, ещё не всё в тебе высохло.
Он усмехнулся без радости.
– Ты умеешь утешить.
– Я не утешаю. Я говорю как есть.
Он достал из кармана маленький пакетик. В нём были новые ключи от почтового ящика в моей однушке.
– Я нашёл у себя. Забыл отдать. И ещё... если нужно, я помогу вынести старый шкаф. Не как хозяин. Как грузчик.
Я посмотрела на него внимательно. Не победно, не холодно. Просто смотрела и пыталась понять, есть ли за этими словами человек, который правда что-то понял.
– Шкаф пока останется, – сказала я. – Я его сама решу, когда выносить. Но рамы помыть можешь. Там руки нужны длиннее моих.
Он кивнул.
В тот выходной мы поехали в однушку вместе. Антон мыл окна молча, долго, до скрипа. Я оттирала с обоев карандашные отметки. Некоторые не сходили до конца, оставались бледные следы. Я не стала заклеивать их сразу. Пусть побудут. Не для боли, а для памяти.
К вечеру в квартире стало светлее. Липа за окном распустила первые листья, на кухне пахло чистым стеклом и мокрой тряпкой. Антон стоял у окна с полотенцем в руках.
– Мам, ты правда сюда переедешь?
– Правда. Когда ремонт закончу.
– А двушку?
– Сдам официально, если решу. Или оставлю. Это будет моё решение, не семейное собрание.
Он кивнул, и впервые за всё время не стал спорить.
Позже я всё-таки написала заявление участковому, не чтобы наказать сына громче, а чтобы зафиксировать историю. Иван Алексеевич принял его спокойно и сказал, что такие бумаги иногда лучше любых семейных разговоров напоминают людям о границах. Я попросила не раздувать дело, если Антон больше не будет лезть в квартиру. Он пообещал действовать в рамках ситуации.
Самым трудным оказалось не поменять замки и не вернуть ключи. Труднее всего было заново впустить сына в свою жизнь не как мальчика, которому всё прощаешь, а как взрослого мужчину, способного отвечать за свои поступки. Я больше не давала ему запасные ключи. Не оставляла документы на виду. Не обсуждала при нём планы на имущество. Но Арсения брала к себе по субботам, потому что ребёнок не должен платить за взрослую жадность.
Когда ремонт в однушке закончился, я первой пригласила туда Нелли Михайловну. Она принесла пирожки и долго ходила по комнате, оценивая новые обои.
– Ну что, Галя, теперь точно никому не продавай. Хорошая вышла квартира. Маленькая, но с характером.
– Как хозяйка, – ответила я.
Мы пили чай на моей маленькой кухне. Липа за окном шумела молодыми листьями, на подоконнике стоял горшок с геранью, а в углу всё ещё виднелся едва заметный след от чужого карандаша. Я могла бы повесить туда картину, но не стала. Пусть напоминает: если человек сам не охраняет свою дверь, найдутся желающие открыть её за него.
Антон пришёл на новоселье с Арсением. Лиза не пришла, передала коробку конфет. Я не обиделась. Конфеты были свежие, уже хорошо. Сын снял обувь у порога, хотя раньше всегда проходил в ботинках «на минуточку». Посмотрел на новые занавески, на чистый стол, на старый шкаф, который я всё-таки оставила и перекрасила.
– Уютно, – сказал он тихо. – Теперь понятно, почему ты за неё держалась.
– Я не за квартиру держалась, Антон. Я держалась за право самой решать, где мне жить и что продавать.
Он опустил глаза.
– Я понял.
Не знаю, понял ли до конца. Но когда Арсений попросил у меня ключ «на всякий случай, чтобы к бабушке самому приходить», Антон первым сказал:
– Нет, сын. Ключи дают, когда доверяют. А доверие не берут раньше времени.
Я отвернулась к плите, чтобы они не видели моих глаз.
Как вы считаете, можно ли простить взрослого сына, если он попытался продать материнскую квартиру без её согласия, или такие поступки должны навсегда менять отношения в семье?
🔔 Чтобы не пропустить новые рассказы, просто подпишитесь на канал 💖
Самые обсуждаемые рассказы: