Галина стояла у окна и считала минуты. Серебристый «Солярис» появился на парковке в 18:47, на четырнадцать минут позже обычного. Она это заметила, потому что последние три дня замечала всё.
Началось с Петровича. Сосед с пятого этажа, пенсионер, бывший инженер, человек, который знал расписание каждой машины во дворе лучше, чем собственное давление. Он перехватил её у подъезда в понедельник, когда она возвращалась из «Пятёрочки» с двумя пакетами и банкой солёных огурцов, которую Костя просил ещё на прошлой неделе.
- Галь, я тут, может, не в своё дело лезу.
- Лезьте, Аркадий Петрович. Вы же всё равно уже начали.
Он замялся. Поправил кепку, которую носил в любую погоду, и потёр подбородок, заросший двухдневной щетиной.
- Я вчера Костю вашего видел. На Ленина, у торгового центра. Он женщину какую-то высаживал. Молодая, в красном пальто. Она ему рукой помахала. Ну, так, знаешь, не просто помахала.
Галина поставила пакеты на асфальт. Не потому что тяжело. Просто руки вдруг стали ватными, и она испугалась уронить огурцы.
- Спасибо, Аркадий Петрович.
- Я не хотел тебя расстраивать.
- Вы не расстроили.
Она подняла пакеты, вошла в подъезд и поднялась на третий этаж. Открыла дверь, разулась, поставила огурцы в холодильник. Включила чайник. Выключила чайник. Снова включила.
В коридоре на крючке висела куртка Кости, и от неё пахло его одеколоном. «Арамис», который она сама подарила на двадцать третье февраля. Десять лет один и тот же подарок: одеколон и носки. Он ни разу не пожаловался. Она ни разу не придумала ничего другого.
Костя пришёл в семь. Как всегда, снял ботинки, прошёл на кухню, открыл холодильник и постоял перед ним секунд двадцать, будто там могло появиться что-то новое с утра.
- Огурцы купила? Отлично.
- Ты просил.
- Спасибо, Галь.
Он сел за стол. Галина поставила перед ним тарелку с макаронами и котлетой. Котлета была из фарша, который она крутила утром, пока Даша собиралась в школу, а Костя уже уехал. Он всегда уезжал в 7:40. Возвращался в 18:30 с точностью, которой позавидовал бы любой хронометр.
Сегодня на четырнадцать минут позже.
- Пробки? – спросила она, не оборачиваясь. Стояла у плиты и мыла сковородку, хотя та была уже чистая.
- Немного. На Ленина перекрыли полосу, ремонт какой-то.
На Ленина. Там, где Петрович видел красное пальто. Галина провела губкой по дну сковородки ещё раз, отжала воду и повесила на крючок.
- Как день?
- Нормально. Заявку сдали. Петров опять чертежи перепутал, я за него переделывал. А у тебя?
- Тоже нормально.
Оба замолчали. Костя ел, она протирала стол. Из комнаты Даши доносилась музыка, какая-то девочка пела тонким голосом про разбитое сердце. Дочке было двенадцать, и она уже слушала песни про разбитые сердца. Галина подумала, что это, наверное, рано. А потом подумала, что нет, в самый раз.
Ночью она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Костя спал рядом, повернувшись к стене, как всегда. Дышал ровно. Левая рука под подушкой, правая вдоль тела. Четырнадцать лет она засыпала под этот звук, и четырнадцать лет он казался ей надёжным, как тиканье часов в бабушкиной квартире.
Сейчас тиканье казалось другим.
Она взяла телефон с тумбочки. Экран осветил потолок голубым. 01:23. Открыла историю звонков в телефоне мужа. Телефон лежал тут же, на зарядке, без пароля. Костя никогда не ставил пароль. Говорил: мне нечего скрывать.
В истории звонков за последнюю неделю было много рабочих номеров, два звонка маме в Тверь, один ей, Галине, и три звонка на незнакомый номер. Без имени. Просто цифры.
Три звонка: во вторник, в среду и в четверг. Каждый между пятью и шестью вечера. По минуте-полторы. Короткие разговоры. Деловые или нет?
Галина положила его телефон обратно. Взяла свой. Набрала этот номер в поисковике. Ничего. Пустота. Обычный мобильный.
Она закрыла глаза и попыталась вспомнить, менялось ли что-то в последнее время. Костя не задерживался допоздна. Не покупал новую одежду. Не начал вдруг ходить в спортзал. Не стал ласковее и не стал холоднее. Он был таким же, каким был пять лет назад, и десять, и в самом начале. Ровным. Предсказуемым. Как бетонная плита, на которой стоит дом: не замечаешь, пока не треснет.
А если треснула? Если трещина уже есть, а она просто не видит?
Галина перевернулась на бок. За окном гудел ветер. Батарея под подоконником щёлкала, прогреваясь. Она считала щелчки, пока не сбилась, и где-то на двадцатом уснула.
Утром, пока Костя был в душе, она заглянула в бардачок машины. Ключ от «Соляриса» висел в прихожей на общем крючке. Спустилась во двор в домашних штанах и куртке, накинутой на плечи.
В бардачке лежали документы на машину, зарядка для телефона, пачка влажных салфеток и квитанция из цветочного магазина. Галина развернула квитанцию. «Букет. Розы, 11 шт. 2 800 руб.» Дата: вторник. Позавчера.
Во вторник Костя не приносил домой никаких роз.
Она сложила квитанцию, положила обратно, закрыла бардачок. Вышла из машины. Ноги были холодные, она стояла на асфальте в тапках, а октябрь уже кусался. Дошла до подъезда, поднялась, закрыла за собой дверь.
На кухне кипел чайник. Даша ела бутерброд с сыром и листала телефон.
- Мам, у тебя лицо странное.
- У меня всегда странное лицо по утрам.
- Не. Сейчас другое. Как будто ты увидела что-то.
Двенадцать лет. И уже считывает.
- Всё хорошо, Даш.
- Ладно.
Дочь пожала плечами и вернулась к телефону. Галина налила себе кофе в белую кружку с надколотым краем. Этот скол появился три года назад, когда Костя мыл посуду после Нового года и уронил кружку в раковину. Она тогда сказала: «Ну вот, моя любимая». Он сказал: «Я тебе новую куплю». Не купил. Она не напомнила. Кружка осталась, как трещина в стене, которую замазывают, но она проступает снова.
Галина пила кофе и смотрела в окно. Костя вышел во двор, сел в машину и уехал. 7:40. Ровно.
На работе она перепутала два отчёта, и Наталья Сергеевна, начальница отдела кадров, женщина с тяжёлыми серебряными серьгами и привычкой постукивать ручкой по столу, посмотрела на неё долгим взглядом.
- Галина Владимировна, вы здоровы?
- Да, простите. Переделаю.
- Переделайте. И выпейте чаю, что ли. Вы бледная.
Она переделала. Выпила чай. Позвонила Лене, подруге, с которой дружили с института. Лена работала бухгалтером в строительной фирме и разводилась третий раз. Или второй. Галина всегда путала.
- Лен, если бы ты узнала, что муж возит в машине чужую женщину, ты бы что сделала?
- Кого возит? Куда возит?
- Просто возит. Высаживает у торгового центра. Машет ручкой.
- Маша, что значит «машет ручкой»? Это так или этак.
- Я не Маша.
- Галь, прости. Я задумалась. Кто тебе сказал?
- Петрович. Сосед.
- Этот, который всё время во дворе сидит?
- Он самый.
- Ну, Галь. Петрович мог и ошибиться. Может, коллегу подвозил.
- Коллегу в красном пальто. Которой машут рукой.
- Я и коллегам машу рукой. Это ничего не значит.
Галина молчала. За окном офиса виднелась парковка, забитая машинами. Ни одной серебристой.
- Лен, он купил розы. Одиннадцать штук. Во вторник. Домой не приносил.
- Так. Это уже серьёзнее.
Лена замолчала. Было слышно, как она щёлкает зажигалкой. Бросала курить каждый месяц, начинала заново каждый следующий.
- Слушай, ты можешь за ним проследить.
- Я не буду следить за мужем.
- Тогда спроси прямо.
- И что он скажет?
- Правду или нет. Но ты хотя бы увидишь его лицо, когда будешь спрашивать.
Галина повесила трубку. Лена была права. Лена всегда была права, и это было самое раздражающее в их дружбе.
Вечером она ждала Костю на кухне. Ужин стоял на столе: картошка с курицей, салат из помидоров с огурцами, хлеб нарезан. Даша делала уроки в своей комнате, и оттуда доносилось бормотание: она учила стихотворение вслух, проговаривая строчки по три раза, как учительница велела.
Костя пришёл в 18:33. Почти вовремя. Разулся, вымыл руки, сел за стол.
- Вкусно пахнет.
- Курица.
- Вижу.
Он начал есть. Галина сидела напротив, подперев подбородок рукой. Смотрела на его лицо: широкие скулы, нос с лёгкой горбинкой, родинка под левым глазом. Лицо, которое она видела каждый день четырнадцать лет. И которое сейчас казалось незнакомым, как фотография из чужого альбома.
- Кость.
- М?
- Ты кого-то подвозишь на машине?
Он не вздрогнул. Не замер. Просто перестал жевать на секунду, потом продолжил.
- В смысле?
- В прямом. Петрович тебя видел на Ленина. Ты высаживал женщину. В красном пальто.
Костя положил вилку. Не бросил, не швырнул. Аккуратно положил параллельно тарелке, как делал всегда.
- Петрович, значит.
- Петрович.
- Ладно.
Он потёр переносицу, и Галина увидела, как он сжал и разжал пальцы. Быстро, почти незаметно. Она знала этот жест. Так он делал, когда нервничал. На собеседованиях, перед разговорами с начальством, когда звонила его мать с плохими новостями.
- Я могу объяснить.
- Объясни.
- Это Вика. Дочь тёти Зины.
Тётя Зина. Мамина двоюродная сестра из Калуги. Галина видела её дважды: на свадьбе и на похоронах свёкра. Маленькая женщина с натруженными руками и голосом, от которого звенели стаканы.
- Какая Вика? У тёти Зины дочь Люба.
- Люба старшая. Вика младшая. Тебя на крестинах не было, ты с Дашей болела.
Галина напрягла память. Крестины. Кажется, было что-то такое. Лет восемь назад. Или девять.
- И что?
- Вика переехала в город. Три недели назад. Устроилась на работу в торговый центр на Ленина. Продавцом в обувной отдел. Тётя Зина попросила маму, мама попросила меня: подвози её первое время, пока она не разберётся с маршрутами.
- Подвози.
- Ей от общежития до торгового центра час на автобусе с пересадкой. Мне по дороге. Десять минут крюка.
Галина молчала. За стеной Даша читала стихотворение. «Зима. Крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь...» Голос дочери звучал монотонно, как метроном.
- А розы?
- Что розы?
- Одиннадцать штук. Позавчера. Квитанция в бардачке. Домой ты их не приносил.
Костя посмотрел на неё. Впервые за весь разговор посмотрел прямо, не отводя глаз. И Галина увидела в его взгляде что-то, чего не ожидала. Не вину. Не злость. Не раздражение.
Растерянность.
- Галь, розы не ей.
- А кому?
- Тебе.
- Мне?
Он встал из-за стола, вышел в прихожую и вернулся с пакетом. Чёрный пластиковый пакет, в котором обычно носят картошку с рынка. Достал оттуда букет. Розы, одиннадцать штук, бордовые, с подсохшими по краям лепестками. Два дня в багажнике, в пакете, без воды.
- Я хотел в пятницу подарить. У нас пятнадцать лет со дня знакомства в пятницу. Ты забыла, наверное.
Галина смотрела на розы. Лепестки чуть скрутились, но бутоны ещё держались. Пахли сладким и пыльным, как старые духи в бабушкином шкафу.
Пятнадцать лет. Двадцать второго октября. Общежитие, дискотека на третьем этаже, и Костя в клетчатой рубашке, который принёс ей стакан компота, потому что сок кончился.
Она не забыла. Она просто перестала считать.
- Кость.
- Что?
- Они завяли.
- Знаю. Я думал, они продержатся до пятницы. Не продержались.
Он стоял с букетом в руках, и лицо у него было таким, каким она его помнила в самом начале. Не уверенным, не взрослым, не мужниным. Растерянным. Как у парня, который принёс компот и не знает, что дальше.
Галина поставила розы в вазу. Добавила воды, бросила полтаблетки аспирина, как мама учила: аспирин продлевает жизнь цветам. Или это было про сахар. Она всё время путала.
Костя стоял в дверях кухни и смотрел, как она подрезает стебли ножницами. Кухонными, тупыми, которые резали всё, кроме того, для чего предназначены.
- Ты злишься?
- Нет.
- Обиделась?
- Нет.
- Тогда что?
- Мне стыдно, Кость.
Он не стал спрашивать за что. Он знал.
Галина расправила розы в вазе, поправила те, что наклонились, и поставила вазу в центр стола. Рядом с солонкой, которую она машинально переставила к краю.
- Я позвоню Петровичу и скажу ему спасибо.
- За что?
- За то, что он лезет не в своё дело. Иногда это полезно.
Костя улыбнулся. Едва заметно, одним уголком рта. Так он улыбался, когда не хотел показывать, что ему приятно.
- Галь.
- М?
- Ты бы правда подумала, что я?
- Нет. Не знаю. Может быть.
Она отвернулась к раковине и включила воду. Не потому что нужно было мыть. Просто шум воды заглушал ту тишину, которая стояла между ними, пока она не спросила, а он не ответил.
Четырнадцать лет. Четырнадцать лет она засыпала рядом с человеком и была уверена, что знает его. Каждую привычку, каждый жест, каждый маршрут. И одного слова от соседа хватило, чтобы вся эта уверенность рассыпалась, как сухой лепесток между пальцами.
Не потому что Костя дал повод. А потому что она перестала смотреть.
На следующий день Галина вышла с работы раньше. Купила в кулинарии напротив два пирожка с капустой и один с яблоком. Пирожки с яблоком Костя любил, но никогда не просил. Она помнила это и покупала сама, когда проходила мимо.
Дома она разложила пирожки на тарелке, включила чайник и села ждать. Даша была у подруги, квартира стояла пустая, и тишина в ней была не тяжёлой, а просто тихой. Так бывает в квартирах, когда в них никто не ругается и никто не молчит обиженно. Просто пусто.
В 18:28 внизу хлопнула дверь подъезда. Шаги на лестнице. Костин ключ в замке.
- Привет.
- Привет. Пирожки на столе.
- С яблоком?
- Один.
- Спасибо.
Он сел. Откусил пирожок. Жевал, глядя в окно. За окном Петрович вёл через двор свою таксу, которая отказывалась идти и упиралась всеми четырьмя лапами в мокрый асфальт.
- Слушай, Галь.
- Что?
- Я хочу, чтобы ты познакомилась с Викой. Она хорошая девчонка. Двадцать два года, одна в чужом городе, никого не знает. Может, возьмёшь её на выходных к нам, покормишь?
- Покормлю.
- Серьёзно?
- А что, ты думал, я откажусь?
- Ну. После вчерашнего.
Галина посмотрела на него. Он сидел с пирожком в руке и выглядел виноватым, хотя виноват не был. Такой Костя. Чувствует вину за чужие мысли.
- Кость, вчерашнее это моя проблема, не твоя.
- Наша.
- Ладно. Наша.
Она отпила чай. Горячий, крепкий, без сахара. Привычка, которая осталась с институтских времён, когда сахар кончался к середине месяца, а до стипендии было ещё десять дней.
В субботу Вика пришла к ним в два часа дня. Девушка была невысокая, метр шестьдесят, не больше, с короткой стрижкой и веснушками по всему носу. Красное пальто оказалось не красным, а терракотовым. Галина подумала, что Петрович не различает оттенки. Что, в общем, логично для мужчины семидесяти двух лет.
- Здравствуйте, Галина. Костя про вас столько рассказывал.
- Надеюсь, не всё.
- Только хорошее.
- Значит, не всё.
Вика засмеялась. Смех у неё был звонкий, немного детский. Она села за стол и положила руки на колени, как школьница на линейке. Рядом с ней Галина почувствовала себя старше. Не плохо старше, а спокойнее. Как дерево рядом с саженцем.
- Как вам город?
- Большой. Я всё время теряюсь в метро. У нас в Калуге метро нет.
- У нас тоже не Москва. Но привыкнете.
- Мне тут нравится. Только скучаю. Мама каждый день звонит, спрашивает, ела ли я.
- Ела?
- Не всегда.
Галина встала и поставила перед ней тарелку борща. Борщ был свекольный, тёмный, густой, с ложкой сметаны, которая медленно растворялась, как облако в закате.
- Ешьте. Потом поговорим.
Вика ела молча, сосредоточенно, наклоняясь к тарелке, как делают люди, которые действительно голодны, а не просто соглашаются на обед из вежливости. Галина наблюдала за ней и думала о тёте Зине, о Калуге, о маленькой женщине с громким голосом, которая, наверное, точно так же кормила свою дочь борщом перед отъездом. И наверное плакала потом, когда автобус ушёл.
- Вкусно, – сказала Вика и подняла глаза. Они были мокрые.
- Скучаете по маме?
- По борщу скучаю. А через борщ по маме.
Галина кивнула. Она понимала. Она и сама скучала по маме через борщ, хотя мама жила в двух часах на электричке.
После обеда Костя повёз Дашу на тренировку, и они остались вдвоём. Вика мыла посуду, Галина вытирала. Ритм был знакомый: одна моет, другая вытирает. Так они с мамой делали. Так она с Дашей делает. Некоторые вещи переходят из рук в руки, как фамильное серебро, только проще.
- Вика.
- Да?
- Вы знаете, что сосед видел, как Костя вас высаживал, и рассказал мне?
- Нет. А что?
Вика обернулась, и в её лице было такое искреннее непонимание, что Галина почти засмеялась.
- Он подумал нехорошее. И рассказал мне.
- Про Костю? И вас?
- Про Костю. И вас.
Вика покраснела. Медленно, от шеи вверх, как заливают акварель. Поставила тарелку в раковину и вцепилась пальцами в край мойки.
- Галина, я бы никогда. Костя мне как... Он мне как дядя. Нет, даже не дядя. Он как шкаф. Надёжный, большой и стоит на месте.
Галина не удержалась. Засмеялась. Громко, запрокинув голову, как не смеялась давно. Последний раз так смешно ей было, кажется, когда Даша в пять лет спросила, почему у соседской собаки нет штанов.
- Как шкаф?
- Ну, вы понимаете. Он просто есть. И от этого спокойно.
Галина поняла. Она понимала это четырнадцать лет. Только не так формулировала.
Вечером, когда Вика ушла и Даша легла спать, Галина сидела в кухне и смотрела на розы в вазе. Они ожили. Не совсем, не до прежнего состояния, но бутоны раскрылись и стебли выпрямились. Аспирин или сахар. Что-то из этого работало.
Костя вошёл, налил себе воды и сел рядом.
- Ну как?
- Хорошая девочка.
- Я говорил.
- Ты не говорил. Ты вообще ничего не говорил. Три недели возишь её и молчишь.
Он помолчал. Провёл пальцем по столу, по царапине, которая появилась, когда Даша в семь лет решила вырезать из бумаги снежинку прямо на столешнице.
- Я не хотел, чтобы ты думала, что это обязательство. Что я тебя нагружаю чужими проблемами.
- Чужой девочке одиноко в чужом городе. Это не нагрузка, Кость. Это просто жизнь.
- Ну да.
Он допил воду. Поставил стакан в раковину. Постоял у окна, глядя на двор, где фонарь освещал пустую скамейку и лужу, в которой отражался свет.
- Галь.
- Что?
- Я не буду покупать тебе розы в пятницу.
- Почему?
- Я уже купил. И они уже стоят.
- Завявшие.
- Живые. Ты же их оживила.
Галина посмотрела на букет. Да. Живые. Помятые, потрёпанные двумя днями в багажнике, но живые. Как многое в этом доме.
Она встала, подошла к мужу и положила ладонь ему на спину. Между лопаток, туда, где футболка была тёплая от тела. Он не обернулся. Просто накрыл её руку своей.
За стеной Даша что-то пробормотала во сне. Холодильник загудел и замолчал. Батарея щёлкнула.
В понедельник Галина столкнулась с Петровичем у подъезда. Он выгуливал таксу, которая на этот раз согласилась идти, но только задом наперёд.
- Галь, ну как? Ты узнала?
- Узнала, Аркадий Петрович.
- И что?
- Это дочь родственницы. Девочка из Калуги. Костя её подвозит на работу.
Петрович замер. Потом снял кепку, потёр лысину и надел кепку обратно.
- Ну вот. А я-то напридумывал.
- Вы не напридумывали. Вы присматриваете.
- За кем?
- За мной. За двором. За всеми. Это не плохо.
Он посмотрел на неё с выражением, которое она не сразу распознала. Благодарность. Старик, которого все считают назойливым, услышал, что его внимание не раздражает.
- Ну, если что, я тут.
- Знаю, Аркадий Петрович.
Такса наконец развернулась мордой вперёд и потянула его к газону. Петрович пошёл за ней, чуть сутулясь, в кепке набекрень, в калошах, которые он носил поверх ботинок с сентября по апрель.
Галина поднялась домой. На столе стояла ваза с розами. Лепестки подсохли ещё немного, но цветы держались. Она подлила воды и поправила ту розу, что наклонилась сильнее других.
В прихожей пахло «Арамисом». Костина куртка на крючке, его ботинки у порога, его зонт в углу. Всё на своих местах.
Она налила кофе в белую кружку с надколотым краем, села у окна и посмотрела во двор. Парковка была пустой. «Солярис» уехал в 7:40.
На подоконнике лежал блокнот, в котором Даша рисовала. Открытый на странице с нарисованным домом. Дом был кривой, окна разного размера, а из трубы шёл дым, закрученный спиралью. На крыше сидела птица. Или кошка. Даша не уточнила.
Галина закрыла блокнот и допила кофе. Кружка была тёплой. Скол не мешал. Никогда не мешал.
За окном начался дождь. Мелкий, осенний, из тех, что не заканчиваются до вечера. Лужи во дворе расползались, сливаясь друг с другом, и в каждой отражалось небо, серое и низкое, как потолок в старой квартире.
Она поставила кружку в раковину. Не помыла. Оставила.
Иногда можно и так.
Вечером Костя привёз Вику. Девушка стояла в дверях в своём терракотовом пальто, прижимая к груди бумажный пакет.
- Я принесла печенье. Сама пекла. Правда, оно немного подгорело.
- Заходи. Подгоревшее вкуснее.
Галина забрала пакет, и от него пахло ванилью и чем-то горьковатым. Печенье было неровным, разного размера, с краями, которые действительно подгорели. Домашнее. По-настоящему домашнее, не из коробки.
Даша вышла из комнаты и уставилась на гостью с интересом двенадцатилетнего человека, для которого каждый новый взрослый в доме это событие.
- Это Вика, – сказала Галина. – Она будет к нам приходить.
- Часто?
- Когда захочет.
Вика улыбнулась Даше. Даша улыбнулась в ответ, но осторожно, как улыбаются дети, которые ещё не решили, нравится им человек или нет.
Костя повесил куртку, разулся и прошёл на кухню. Увидел розы.
- Они ещё живые?
- Живые.
- Как?
- Аспирин. Или сахар. Или и то и другое.
Он покачал головой, достал из холодильника кефир и сел за стол. Обычный вечер. Обычный дом. Подгоревшее печенье на тарелке, борщ на плите, кривой рисунок дома на подоконнике.
Галина разложила печенье и поставила чайник. Вика помогала Даше с английским в соседней комнате, и оттуда доносились голоса: один тонкий, один чуть ниже. Обе смеялись.
Костя жевал печенье и морщился, потому что горькое. Но доел.
- Галь.
- М?
- В пятницу пойдём куда-нибудь. Вдвоём.
- Куда?
- Не знаю. Куда-нибудь. Мы давно никуда не ходили.
- Давно.
- Вот и пойдём.
Она кивнула. Чайник закипел, крышка задребезжала. Она сняла его с плиты и налила кипяток в заварочный чайник. Коричневая вода, запах чабреца. Мама присылала чабрец из деревни каждую осень, в льняном мешочке, перевязанном ниткой.
За окном зажглись фонари. Двор был мокрый, пустой, блестящий. На скамейке под фонарём сидел Петрович и кормил голубей. Такса лежала у его ног и делала вид, что голуби её не интересуют.
Галина стояла у окна с чашкой в руках. Пар поднимался, щекотал подбородок. Дом пах ванилью, подгоревшим печеньем и чабрецом. Где-то за стеной смеялась дочь. На кухне хрустел печеньем муж. В вазе стояли розы, которые должны были завянуть, но не завяли.
Она сделала глоток. Чай был горячий и горький. Без сахара.
Всё как всегда.
И почему-то впервые за долгое время это было хорошо.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: