Галина сидела над выпиской и считала. Не в уме, а на бумажке, как привыкла за тридцать лет бухгалтерского стажа: столбиком, с подчёркиванием итога двумя чертами. Итог не менялся. Она пересчитала трижды.
На накопительном счёте, куда она двенадцать лет переводила по четыре тысячи в месяц, оставалось одиннадцать тысяч рублей. Из пятисот семидесяти шести тысяч. Одиннадцать.
Ручка в пальцах не дрожала. Пальцы вообще ничего не чувствовали, как будто она долго держала их в холодной воде.
Анатолий вернулся в половине девятого. Она услышала, как он стягивает ботинки в прихожей, шаркая одним, потом другим о коврик. Привычка, от которой она двадцать лет просила его избавиться. Коврик давно протёрся до дыр.
- Галь, ужинать будем?
Она не обернулась. Выписка лежала перед ней, прижатая локтем.
- Галь?
- Сядь.
Он вошёл в кухню. Сел напротив. От него пахло сигаретным дымом и чем-то сладковатым, вроде ванильного освежителя из машины, которой у них не было.
- Что случилось?
- Где деньги со счёта?
Анатолий моргнул. Один раз, медленно, как человек, которого разбудили среди ночи и спросили, какой сейчас год.
- Какого счёта?
- Накопительного. Моего. Того, на который я откладывала с две тысячи четырнадцатого.
Он потёр переносицу. У него были крупные руки с широкими ногтями, и когда он нервничал, всегда тёр именно переносицу, двумя пальцами, будто снимал невидимые очки.
- Галь, там сложная история.
- Я не тороплюсь.
- Ну... я занял немного. Временно. Вложил в одно дело, оно должно было выстрелить.
- Какое дело?
- Ты не поймёшь.
Галина посмотрела на него. Не зло. Не обиженно. Она смотрела так, как смотрят на расписание электричек, когда последняя уже ушла.
- Пятьсот шестьдесят пять тысяч, Толя. Куда.
- Я же говорю, вложил. Криптовалюта, там схема была надёжная, мне Лёха объяснил...
- Лёха, который таксует на своей девятке?
- У него знакомый есть. Разбирается.
Она сложила выписку пополам. Потом ещё раз. И ещё. Пока бумага не стала маленьким белым квадратом, который поместился в ладонь.
- Когда?
- Что когда?
- Когда ты снял.
- Ну... в марте. В апреле ещё немного. И летом.
В марте она болела пневмонией. В апреле красила стены в спальне, потому что обои вздулись от сырости, а на поклейку денег не было. Летом отказалась от поездки к сестре в Анапу, сказала, что некогда.
- Ты снимал мои деньги, пока я красила стены.
Это было не вопросом. Анатолий опустил глаза.
Ночью она не спала. Лежала на спине и слушала, как он храпит. Храп был ровный, спокойный, храп человека, который считает, что всё как-нибудь рассосётся. За тридцать четыре года брака Галина выучила этот звук наизусть.
Она встала в четыре. Прошла на кухню, не включая свет. Чайник нагрелся быстро, вода ещё не успела совсем остыть с вечера. Галина налила кипяток в кружку с отколотым краем, которую держала с девяностых, положила пакетик, но так и не стала размешивать.
Одиннадцать тысяч. Пенсия через четыре года. Накопления, которые должны были стать подушкой, стали пылью. И Лёхин знакомый, который «разбирается», наверняка уже разобрался с чужими деньгами и ездит на чём-то поновее девятки.
Галина не плакала. Она вообще давно разучилась это делать. Последний раз, кажется, когда мать умерла, в две тысячи девятом. С тех пор слёзы как будто пересохли где-то на полпути.
Чай остыл. Она выпила его холодным.
Утром Анатолий вёл себя как ни в чём не бывало. Жарил яичницу, насвистывал, спросил, где его синяя рубашка.
- В шкафу.
- В каком?
- В том же, где и последние пятнадцать лет.
Он не уловил интонации. Или уловил, но решил не заметить. С Анатолием всегда было так: он умел не замечать ровно то, что замечать было неудобно. Капающий кран. Плесень в ванной. Жену, которая перестала улыбаться.
Галина оделась и вышла. Мороз стоял плотный, колючий, и она пожалела, что не надела второй свитер. Автобус до центра шёл двадцать минут. Она знала расписание, потому что ездила этим маршрутом три десятка лет на работу, а теперь, после увольнения по сокращению, просто по привычке.
В Сбербанке очередь занимала полкоридора. Галина взяла талон и села у стены, между пожилым мужчиной в дублёнке и молодой женщиной с ребёнком на руках. Ребёнок спал, приоткрыв рот, и Галина подумала: вот кто умеет спать спокойно.
Когда подошла очередь, она попросила полную выписку всех операций по счёту за последний год. Девушка за стеклом печатала долго. Четыре страницы.
Галина села в углу зала и стала читать. Снятие, снятие, снятие. Март, апрель, июнь, июль, август. Суммы разные: двадцать тысяч, сорок, пятьдесят, снова двадцать. Аккуратно, по частям, как будто он знал, что крупная сумма сразу вызовет уведомление.
А ведь он и правда знал. Она сама ему когда-то объяснила, как работают лимиты.
Галина убрала выписку в сумку и вышла на улицу. Мороз не отпускал. Она стояла у входа и думала, что нужно принять решение. Не когда-нибудь. Сейчас.
Её сестра Валентина жила в Анапе. Они разговаривали по телефону раз в неделю, по воскресеньям, ровно в десять утра. Галина позвонила в среду, в два часа дня.
- Что случилось? Кто-то умер?
- Нет. Толя снял мои накопления.
- Все?
- Почти. Одиннадцать тысяч осталось.
- Из скольких?
- Из пятисот семидесяти шести.
Валентина молчала секунд десять. Галина слышала, как на том конце звякнула ложка о чашку.
- Галь, он идиот?
- Он вложил в криптовалюту через Лёхиного знакомого.
- Тогда он клинический идиот. Ты ему уже сковородой заехала?
- Нет.
- Зря. Что думаешь делать?
- Не знаю. Поэтому звоню.
- Приезжай ко мне.
- Валь, я не могу просто уехать.
- Почему?
- Потому что.
Валентина снова замолчала. Потом сказала тихо, тем голосом, который Галина помнила с детства. Так сестра говорила, когда что-то было совсем серьёзно.
- Галинка, послушай. Тебе шестьдесят один. Ты тридцать четыре года варишь ему борщ и гладишь рубашки. Ты работала, копила, отказывала себе. А он взял и просвистел твою старость в телефонную аферу. Ты имеешь право хотя бы подумать о себе.
- Я думаю.
- Ты не думаешь. Ты считаешь.
Галина усмехнулась. Сестра знала её слишком хорошо.
Вечером Анатолий принёс торт. «Птичье молоко», её любимый. Поставил на стол, как подношение.
- Галь, я понимаю, что ты расстроена.
- Расстроена, это когда автобус ушёл из-под носа. А когда муж украл полмиллиона, это называется по-другому.
- Я не крал! Я инвестировал!
- Мои деньги. Без моего ведома. Это как называется?
Он открыл рот и закрыл. Торт стоял между ними, нераспечатанный.
- Я верну. Лёха говорит, что рынок восстановится к весне.
- Лёха говорит. А ты слушаешь.
- Ну а что мне делать? Пенсия у меня двадцать одна тысяча. Работу в шестьдесят три хрен найдёшь. Я хотел как лучше.
Галина встала, достала нож, разрезала торт. Положила ему кусок. Себе не положила.
- Ешь.
- А ты?
- Мне не хочется.
Она ушла в комнату и закрыла дверь. Села на кровать, сняла тапочки, поставила их ровно, носками к стене. Привычка, которой её научила мать: обувь должна стоять ровно, даже если всё остальное вкривь и вкось.
В сумке лежала выписка. Четыре страницы. Она достала их, расправила на коленях и стала читать снова. Не цифры. Даты.
Март. Она лежала с температурой тридцать девять и два. Он приходил, ставил градусник, приносил чай с лимоном. И в тот же день снимал двадцать тысяч.
Апрель. Она красила стены. Он помогал, держал стремянку. Снял сорок тысяч.
Июнь. Она отменила поездку к Валентине. Сказала, что билеты дорогие. Он кивнул и снял пятьдесят тысяч.
Каждый раз, когда она себе в чём-то отказывала, он тратил. Как будто её экономия давала ему моральное право.
Галина аккуратно сложила листы обратно в сумку. Руки были спокойные. Внутри тоже было спокойно, и это спокойствие было страшнее любых слёз.
На следующий день она поехала к юристу. Бесплатная консультация при районной администрации, по четвергам с десяти до часу.
Юрист оказался молодой женщиной с короткой чёлкой и кольцом на большом пальце. Звали её Диана.
- Счёт был оформлен на вас?
- На меня.
- Карта привязанная тоже ваша?
- Да. Но он знал пин-код.
- Вы ему давали?
- Нет. Он подсмотрел, наверное. Или подобрал. Я ставила дату рождения дочери.
Диана записала что-то в блокнот.
- Галина Петровна, формально это ваш счёт и ваша карта. Если он снимал деньги, зная пин-код, доказать хищение будет сложно. Муж, совместное хозяйство, общий доступ. Суд может квалифицировать это как семейный спор.
- То есть он может взять мои деньги, и ничего?
- Не совсем. Можно подать на раздел имущества, если дойдёт до этого. Но деньги, потраченные на вложения, которые обесценились, вернуть практически невозможно. Их физически нет.
Галина сидела прямо, спина не касалась стула. Привычка: в бухгалтерии она всегда сидела так, чтобы плечи были на одной линии. Это помогало думать.
- А если мы разведёмся?
- Тогда раздел пополам, но делить, если я правильно понимаю, особо нечего. Квартира чья?
- Муниципальная. Приватизировали в девяносто третьем на обоих.
- Дети?
- Дочь. Тридцать два года, живёт отдельно.
- Алименты не положены, она совершеннолетняя и трудоспособная.
Диана закрыла блокнот.
- Я бы на вашем месте начала с разговора. Честного. Если не поможет, приходите снова, будем думать про раздел.
Галина поблагодарила и вышла. Честный разговор. С человеком, который тридцать четыре года не слышал, что кран капает.
Дочь Лиза позвонила в субботу. Обычно Галина звонила первой, но на этот раз не стала.
- Мам, привет. Как дела?
- Нормально.
- Пап как?
- Жив.
Лиза помолчала.
- Мам, что случилось?
- Ничего. Папа снял мои накопления и вложил в криптовалюту через знакомого знакомого. Всё потерял. Вот и все новости.
- Что?!
- Ты слышала.
- Сколько?
- Пятьсот шестьдесят пять тысяч.
Лиза выдохнула. Галина слышала, как на том конце скрипнул стул.
- Мам, ты... ты в порядке?
- Я считаю. Соображаю, что делать.
- Может, мне приехать?
- Не надо. У тебя работа.
- Мам.
- Лиза, я справлюсь. Я всегда справлялась.
Она повесила трубку и посмотрела в окно. Во дворе мальчишки лепили снеговика. Один из них всё время падал, и остальные его поднимали. Потом он снова падал. И его снова поднимали.
В понедельник Галина достала из антресолей старую папку. Синюю, на резинках, с надписью «Документы» её же почерком, только более круглым, молодым.
Внутри лежало всё: дипломы, сертификаты о повышении квалификации, трудовая книжка, рекомендательные письма. Три десятка лет стажа в бухгалтерии, из них восемнадцать главным бухгалтером на мебельной фабрике, которая закрылась два года назад.
Она разложила документы на столе. Провела пальцем по обложке диплома. Бумага пожелтела, но печать была чёткой.
Потом открыла ноутбук, который ей отдала Лиза, когда купила себе новый. Ноутбук работал медленно, вентилятор гудел, как маленький самолёт. Галина набрала в поисковике: «работа бухгалтер удалённо 60 лет».
Результаты были. Не много, но были. Она открывала вкладку за вкладкой, читала требования, и с каждой новой страницей внутри что-то сдвигалось. Не надежда. Скорее злость. Тихая, рабочая злость, от которой хочется не кричать, а делать.
Три объявления показались реальными. Она записала их в блокнот, под номерами, как привыкла: наименование, условия, контакт.
Анатолий в эти дни ходил тише обычного. Не свистел. Не спрашивал про ужин, сам разогревал. Один раз даже помыл посуду, чего не делал с две тысячи шестнадцатого, когда она лежала после операции на колене.
Галина наблюдала за этим молча. Он пытался загладить. Он всегда так делал: не словами, не извинениями, а мелкими бытовыми жестами, которые должны были означать раскаяние. Помытая тарелка вместо «прости».
Во вторник вечером он сел рядом на диван.
- Галь, я разговаривал с Лёхой.
- И?
- Он говорит, что часть денег можно попробовать вывести. Не всё, но процентов двадцать.
- Двадцать процентов от нуля, это сколько?
- Там не ноль. Там что-то осталось. Он проверял.
- Лёха проверял. Тот самый Лёха.
- У него знакомый...
- Толя.
Она сказала это так, что он замолчал. Не громко. Не резко. Просто его имя, произнесённое голосом, в котором не осталось ни капли той мягкости, которую он привык слышать.
- Я больше не хочу слышать про Лёху. И про его знакомого. И про криптовалюту. Ты потратил мои деньги. Мою старость. Мои двенадцать лет экономии. И ты сидишь тут и рассказываешь мне про двадцать процентов.
- Я хочу исправить.
- Исправить, это вернуть пятьсот шестьдесят пять тысяч на мой счёт. Ты можешь это сделать?
Он молчал.
- Вот и всё.
Галина встала и ушла на кухню. Поставила чайник. Достала кружку с отколотым краем. Привычные движения, которые не требовали ни мыслей, ни чувств.
На первое собеседование она пошла в четверг. Маленькая фирма, продажа строительных материалов, офис в подвале жилого дома. Нужен был бухгалтер на полставки, удалённо, с приездом раз в неделю.
Директор, мужчина лет сорока пяти в мятом свитере, посмотрел на неё с тем выражением, которое она уже знала. Вежливое недоумение.
- Галина Петровна, а вы с программами работаете? 1С, «Контур»?
- 1С с двухтысячного года. «Контур» с пятнадцатого. Могу показать сертификат.
- А на удалёнке опыт есть?
- Последние полгода на фабрике я вела часть отчётности из дома, когда началось сокращение.
Он почесал затылок.
- Честно говоря, мы думали кого-то помоложе взять. Ну, чтоб быстрее с электронным документооборотом...
- Я веду электронный документооборот с момента его внедрения. Когда ваши молодые ещё в школу ходили.
Она сказала это без вызова. Просто факт, как цифра в отчёте.
Директор посмотрел на неё иначе. Убрал «вежливое недоумение», надел что-то вроде интереса.
- Ну давайте попробуем. Испытательный месяц, двадцать тысяч. Если устроит обе стороны, переведу на постоянку.
Галина кивнула.
- Устроит.
Она вышла из подвала и остановилась у подъезда. Мороз ударил по лицу, но она не почувствовала. Стояла и смотрела на свои руки. Те же руки, что двенадцать лет складывали деньги на счёт. Те же, что разглаживали выписку. Те же, что держали ручку и считали столбиком.
Двадцать тысяч. Это мало. Но это начало.
В субботу позвонила Валентина.
- Ну что?
- Нашла работу.
- Какую?
- Бухгалтер, полставки, удалённо.
- Сколько?
- Двадцать.
- Это же...
- Мало. Я знаю. Но это моих двадцать тысяч. Не его.
Валентина помолчала.
- А с ним что?
- Ничего. Живём.
- Галь.
- Валь, я не готова сейчас. Дай мне время.
- Время у тебя есть. Деньги он уже забрал.
Галина положила трубку и налила себе чаю. Горячего, на этот раз. Размешала, хотя размешивать было нечего.
Работа началась со среды. Галина разложила на столе ноутбук, блокнот, ручку, калькулятор. Калькулятор был не нужен, она и так считала быстрее, но его присутствие успокаивало. Как будто рядом стоял кто-то знакомый.
Первичная документация за три месяца была свалена в одну папку без всякой системы. Накладные перемешаны с актами, счета-фактуры без номеров, два договора без подписей. Галина смотрела на это и впервые за неделю почувствовала что-то похожее на удовольствие.
Хаос, который можно разобрать. Беспорядок, у которого есть решение. В отличие от Анатолия и его криптовалюты, у этих бумаг была логика.
К вечеру пятницы она разложила всё по месяцам, восстановила нумерацию и составила таблицу расхождений. Отправила директору. Через час он ответил: «Галина Петровна, вы волшебница. Когда можете приехать обсудить?»
Она перечитала сообщение. Потом ещё раз. И убрала телефон.
В кухне Анатолий гремел кастрюлями. Что-то варил. Она слышала, как кипит вода и стучит крышка. С тех пор как она нашла работу, он готовил почти каждый вечер. Борщ, макароны, даже пельмени лепил, криво, но лепил.
Раскаяние имело форму пельменя. Галина это понимала, но принимать не торопилась.
Через две недели директор поднял ставку до двадцати пяти. Ещё через неделю попросил взять второй участок, потому что предыдущий бухгалтер «наворотил там такое, что я боюсь открывать».
Галина согласилась. Вечерами она сидела за ноутбуком до десяти, и вентилятор гудел, и экран отражался в стёклах её очков двумя белыми квадратами.
Анатолий заглядывал. Молча ставил рядом чай. Иногда бутерброд с сыром, порезанный не по диагонали, а прямо, как она не любила. Но она ела. Не потому что простила. Потому что была голодная.
Однажды он сел рядом и долго молчал. Она чувствовала его присутствие спиной, теплом, которое шло от его большого тела.
- Галь, я понимаю, что облажался.
Она не повернулась.
- Я знаю, что извинения ничего не стоят. Но я не знаю, что ещё сделать.
- Зарабатывать.
- Я ищу. Никто не берёт.
- Ищи лучше.
Он встал и вышел. Дверь закрылась тихо.
Галина сняла очки и потёрла переносицу. Тем же жестом, что и он. За тридцать четыре года они переняли друг у друга столько привычек, что иногда было непонятно, где кончается один и начинается другой.
Но деньги были её. И злость тоже.
Лиза приехала без предупреждения, в воскресенье. Стояла на пороге с тортом и виноватым лицом.
- Мам, я не могла не приехать.
- Я же сказала, не надо.
- Ты много чего говоришь. Не всему надо верить.
Она вошла, сняла куртку, осмотрела кухню. На столе лежал ноутбук, рядом стопка распечаток, ручка, калькулятор.
- Ты работаешь?
- Да.
- Где?
- Фирма, строительные материалы. Бухгалтер на полставки. Уже почти на полную.
Лиза села и посмотрела на мать долгим взглядом. У неё были Галинины глаза, серые с жёлтым ободком вокруг зрачка, и Галинина привычка щуриться, когда думает.
- Мам, а ты с папой разговаривала?
- Разговариваю. Каждый день.
- Про деньги.
- Про деньги разговаривать нечего. Их нет.
- И что дальше?
- Дальше я зарабатываю. Он тоже ищет. Посмотрим.
- Ты его простила?
- Нет.
- Но живёшь с ним.
- Я живу в своей квартире. Он тоже в ней живёт. Это не одно и то же.
Лиза открыла торт. «Птичье молоко». Галина невольно улыбнулась.
- Папа тоже приносил.
- Я знаю. Он мне звонил, рассказывал, что ты торт не ешь.
- Я ем. Когда покупаю сама.
Лиза отрезала два куска. Поставила один перед матерью.
- Мам, я могу дать денег. Не много, но...
- Нет.
- Мам.
- Лиза, это мои проблемы. Я их решаю.
- Ты всю жизнь всё решаешь сама.
- И справляюсь.
Они ели торт молча. За окном начался снег, мелкий, частый, похожий на крупу. Галина жевала и думала, что крем стал другим. Или ей так казалось.
Анатолий нашёл работу через месяц. Охранник в торговом центре, сутки через двое. Зарплата маленькая, но ему было не до выбора.
В первую зарплату он положил на стол конверт.
- Четырнадцать тысяч. Я буду отдавать каждый месяц.
- Четырнадцать тысяч, Толя. При таком темпе ты вернёшь мне всё через три года и четыре месяца.
- Я знаю.
- Нет, ты не знаешь. Три года и четыре месяца, это если не болеть, не терять работу и не вкладывать в Лёхиных знакомых.
Он стоял перед ней с конвертом, и ей показалось, что он стал ниже ростом. Как будто усох. Или всегда был таким, а она привыкла видеть крупнее.
- Клади на стол.
Он положил.
- Каждый месяц. Без пропусков.
- Да.
- И я открою новый счёт. На своё имя. С новым пин-кодом. Который не будет датой рождения.
- Хорошо.
- И если ты хоть раз...
- Галь.
- Что?
- Я понял.
Она взяла конверт. Пересчитала купюры. Ровно четырнадцать.
В декабре директор предложил ей полную ставку. Сорок тысяч. Плюс квартальная премия, если отчётность сдана вовремя. А у Галины отчётность всегда была вовремя.
Она положила трубку и посмотрела на свои руки. Пальцы были суховатыми, со следами от ручки на среднем. Ногти коротко острижены, без лака. Рабочие руки. Руки, которые умеют считать.
На новом счёте было уже сорок одна тысяча. Четырнадцать от Анатолия и двадцать семь, которые она отложила сама. Капля. Но капля, которую она контролировала.
Вечером она впервые за два месяца села с Анатолием ужинать. Не потому что простила. Потому что суп был горячим и она устала есть в комнате.
Он подвинул ей хлеб. Она взяла кусок.
- Как на работе? - спросил он.
- Нормально. Перевели на полную ставку.
- Это хорошо.
- Да.
Они ели молча. Суп был пересоленный, и Галина это заметила, но не сказала. Он старался. Криво, косо, пересоленно, но старался.
Это не было прощением. Это было чем-то другим. Чем-то, у чего пока не было названия.
В январе она поехала к Валентине. Не на неделю, как планировала когда-то. На два дня, с пятницы по воскресенье. Билет купила сама, на свои деньги, не спрашивая ни у кого разрешения.
В поезде она сидела у окна и смотрела, как мелькают фонари. В руках была кружка чая из вагонного стакана в подстаканнике. Чай был невкусный, но горячий.
Валентина встретила на вокзале. Обняла так, что Галина почувствовала, как хрустнуло что-то в спине. Сестра была на полголовы ниже, но обнимала как медведица.
- Худая стала.
- Работаю.
- И это называется выход?
- Это называется выход.
Они шли по набережной, мимо закрытых летних кафе и перевёрнутых лодок. Море было серым, зимним, и пахло солью и чем-то железным.
- Галь, а ты счастливая?
- Я занятая. Это лучше.
- Лучше чего?
- Лучше, чем сидеть и ждать, пока кто-то вернёт то, что уже не вернётся.
Валентина взяла её под руку.
- А Толя?
- Толя работает охранником и каждый месяц кладёт на стол конверт. Ещё два года и десять месяцев.
- Ты правда считаешь?
- Я бухгалтер, Валь. Я всегда считаю.
Ветер с моря ударил в лицо. Галина подняла воротник.
- Знаешь, что самое странное? Я ему благодарна.
- За что?!
- За то, что он меня разозлил. Я бы так и сидела. Ждала пенсию. Смотрела телевизор. Варила борщ.
- И что теперь?
- Теперь я работаю. Зарабатываю. Считаю свои деньги. И они мои, Валь. Каждая тысяча.
Море шумело. Чайки орали над водой, нахальные и громкие. Одна из них спикировала к ногам, подобрала что-то с асфальта и взлетела обратно.
Галина смотрела ей вслед.
Домой она вернулась в воскресенье вечером. Анатолий открыл дверь. В квартире пахло варёной картошкой и укропом.
- Как Валя?
- Нормально. Передаёт привет.
- Она меня ненавидит?
- Она тебя не ненавидит. Она тебя не уважает. Это хуже.
Он отступил, пропуская её в коридор. Галина сняла ботинки, поставила их ровно, носками к стене. Повесила куртку. Прошла на кухню.
На столе стоял ужин. Тарелка, вилка, нож. Салфетка, сложенная треугольником. Он научился этому у неё.
Она села. Он сел напротив.
- Галь.
- Что?
- Я нашёл вторую подработку. Разгрузка товара по выходным. Ещё восемь тысяч.
- Хорошо.
- Это ускорит. На четыре месяца, я посчитал.
- Ты посчитал?
- Столбиком. Как ты учила.
Она посмотрела на него. Лицо было уставшим, глаза чуть красные. Пальцы потирали переносицу.
Галина ничего не сказала. Взяла вилку и начала есть. Картошка была правильной: не разварилась, не сырая. С маслом и укропом, как она любила.
Это тоже не было прощением.
Но это было начало чего-то, что она пока не умела назвать. Может, привычка. Может, усталость от злости. А может, просто вечер, тёплая кухня и картошка, которую кто-то приготовил, пока её не было.
На столе рядом с тарелкой лежал её блокнот. Открытый на странице, где столбиком были записаны цифры. Доход, расход, остаток. Аккуратный бухгалтерский почерк, ровные строки, двойная черта под итогом.
Итог менялся. Медленно, по тысяче, по две. Но менялся.
Галина закрыла блокнот и продолжила есть.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: