– Уберите собаку! – крикнула я через забор. – Дети же!
Аркадий стоял на крыльце в растянутой майке и шлёпанцах на босу ногу. Он смотрел, как его пёс носится по двору за соседскими ребятишками, и на лице у него растягивалась эта ухмылка. Кривая, в пол-лица. Я уже три года знала эту ухмылку наизусть.
– Да он добрый, – лениво протянул сосед. – Это вы его дразните.
Граф размером с телёнка. Шестьдесят килограммов мышц, и ни ошейника, ни привязи. Когда он бежит, земля гудит. А лает он редко – у него вместо лая низкий рык, от которого внутри всё обмирает.
Семеро ребятишек на нашей площадке. Лето, каникулы, дети с утра во дворе. И этот пёс среди них, как волк в курятнике. Я смотрела, как малышня жмётся к качелям, как мальчишки постарше делают вид, что не боятся, а сами косятся на чёрную тушу. И сердце у меня сжималось.
– Аркадий, я по-хорошему прошу. Третье лето уже прошу.
– Гуляет животное. Что ему, в клетке сидеть?
– Пусть гуляет за вашим забором. Или на привязи.
– Привяжешь его. Он же тогда выть будет.
Я смотрела на него и понимала, что слова до него не доходят. Совсем. Будто я в стену говорю.
Маленькая моя предыстория такая. Живу я в частном секторе, на тихой улице, дом достался от родителей. Соседи кругом нормальные, годами здороваемся, по праздникам пирогами обмениваемся. Тётя Зина с угла, Морозовы через два дома, Валентина – подруга моя ещё со школы. Все свои. А три года назад в дом напротив въехал Аркадий. И завёл вот это.
Сначала я думала – ну, щенок, перебесится. Маленький был, нескладный, лапы как у телёнка. Бегал, тявкал, я даже умилялась. Не перебесился. Вырос в зверя, которого хозяин не держит ни на цепи, ни за забором толком. Забор у Аркадия низкий, сетка-рабица, метр сорок. Графу этот забор не помеха – перемахивает, как кошка через порожек. Раз – и он уже на улице. Раз – и он уже в чужом дворе.
И вот стоит он, мой сосед, ухмыляется, а его собака гоняет по двору чужих детей. И я ничего не могу сделать.
– Если он кого-нибудь укусит, – сказала я, – вы будете отвечать.
– Кто кого укусит. Вы ещё накаркайте.
– Я не каркаю. Я предупреждаю.
– Идите вы со своими предупреждениями.
Он сплюнул и ушёл в дом. А пёс остался во дворе. Без привязи. Граф проводил хозяина взглядом, потом повернул голову в сторону детской площадки. И я увидела, как он напрягся. Как охотник перед прыжком.
Я хлопнула в ладоши, шикнула на него. Пёс нехотя отвернулся.
Я позвала свою Лёлю – она у меня крохотная, той-терьер, два с половиной килограмма всего. Лёля выскочила ко мне, дрожа. Она этого Графа за версту чуяла и боялась до икоты. Прижималась к моим ногам, заглядывала в глаза, будто просила – забери меня отсюда.
Я взяла её на руки и пошла домой. И всю дорогу думала: четыре раза. Четыре раза я уже подходила к этому человеку по-хорошему. И четыре раза слышала одно и то же.
Он добрый. Это вы его дразните.
А я ведь не дразнила. Я просто хотела, чтобы дети спокойно играли во дворе. Чтобы можно было выйти за калитку и не вздрагивать от каждого шороха.
В тот вечер я долго не могла уснуть. Лежала и слушала, как за окном изредка раздаётся этот низкий рык. И думала – чем это всё кончится. У меня было нехорошее предчувствие. Знаете, такое, когда вроде ничего ещё не случилось, а ты уже понимаешь – случится. Я ворочалась с боку на бок, вставала, пила воду, снова ложилась. А перед глазами всё стояла эта картина – дети жмутся к качелям, а чёрная туша кружит вокруг, выбирая жертву.
Я вспоминала, как сама в детстве боялась соседской собаки. Как обходила её двор за квартал. И думала – неужели теперь моему внуку расти с таким же страхом. Неужели нельзя по-другому.
Кончилось плохо. Очень плохо. Но об этом чуть позже.
А пока я скажу так. Я не из тех, кто бежит жаловаться по любому поводу. Я терпеливая. Может, даже слишком. Тридцать с лишним лет в школе проработала, завучем была – там без терпения никуда. Я привыкла договариваться, искать общий язык, объяснять по-хорошему.
Но всему есть предел. И мой предел был уже близко.
Лёля свернулась калачиком у меня в ногах и тихонько посапывала. Маленькая, тёплая, беззащитная. Я гладила её и думала – неужели нет на этого Аркадия никакой управы.
Управа нашлась. Но какой ценой.
***
Через две недели Граф порвал мою Лёлю.
Я до сих пор не могу спокойно об этом вспоминать. Был обычный день. Тёплый, ясный. Я вышла во двор развесить бельё, Лёля семенила рядом, как всегда. Калитка была приоткрыта – я на минуту отвлеклась, выносила таз с мокрым бельём, придержала дверь ногой.
И тут чёрная тень перемахнула через нашу сетку.
Я даже крикнуть не успела. Граф налетел на Лёлю, как товарный поезд. Всё произошло мгновенно – вот она бежала ко мне, а вот её уже мотает в чёрной пасти, как тряпку. Я бросила таз, бельё рассыпалось по земле, я кинулась к ним, замахала руками, заорала что было сил. Голос сорвался на визг.
Пёс отскочил – видимо, мой крик его сбил. Но было уже поздно.
Лёля лежала на земле и не шевелилась. Я подхватила её на руки. Она была вся в крови. Маленькое тельце обмякло, лапки висели. Я прижала её к груди и побежала в дом, на ходу нашаривая телефон.
Что было дальше, я помню урывками. Машина. Я гнала, как никогда в жизни. Ветклиника на соседней улице. Молодой врач, который посмотрел на меня и сразу всё понял. Лёлю забрали в операционную. Я осталась сидеть в коридоре на жёстком стуле и считать минуты.
Я сидела и думала только одно – пусть выживет. Пусть только выживет. Я даже не злилась тогда на Аркадия. Не было сил злиться. Был только страх за мою девочку. Я смотрела на дверь операционной и беззвучно шевелила губами, будто молилась, хотя в церковь хожу редко. По коридору ходили другие хозяева со своими питомцами, кто-то плакал, кто-то утешал. А я просто сидела и ждала. Минуты тянулись бесконечно, каждая как час.
Вышла медсестра, сказала – состояние тяжёлое, но шансы есть. Я кивнула. Сказать ничего не смогла – горло перехватило.
Лёля выжила. Чудом. Швы, капельницы, неделя под наблюдением. Восемь тысяч рублей – вот во сколько мне обошлась доброта Графа. Восемь тысяч за швы и капельницы, чтобы моя собачка осталась жива.
Я заплатила, не торгуясь. Деньги что – Лёлю было жалко. Она потом ещё месяц шарахалась от каждого шороха, пряталась под диван, отказывалась выходить во двор. Маленькое сердечко так и не оправилось до конца.
А на следующее утро я взяла квитанции из клиники и пошла к Аркадию.
Он открыл дверь не сразу. Вышел заспанный, в той же майке, почёсываясь.
– Чего надо?
– Ваша собака порвала мою, – сказала я и протянула ему бумаги. – Вот счёт. Восемь тысяч. Я хочу, чтобы вы возместили.
Он даже в руки не взял. Глянул мельком, скривился.
– А я тут при чём? Собаки сами разбираются. Звериное дело.
– Ваш пёс перепрыгнул через забор на мой участок. И напал на мою собаку.
– Докажите.
Я стояла и смотрела на него. Внутри у меня всё кипело, но я держалась. Я знала, что если сорвусь, он только обрадуется. Ему же только этого и надо – чтобы я завизжала, заплакала, выставила себя истеричкой.
– Аркадий, – сказала я спокойно, – у меня в заборе дырка. Вот тут, со стороны вашего участка, у старой яблони. Ваш Граф её прекрасно знает. И вы знаете.
Сосед прищурился. Ухмылка чуть сползла.
– Ничего я не знаю. И платить ничего не буду. Не нравится – ставьте забор повыше. Бетонный лейте. Это ваши проблемы.
– То есть вы отказываетесь?
– А вы как думали? Из-за вашей крысы я восемь тыщ платить буду? Купите себе нормальную собаку, а не это недоразумение.
И захлопнул дверь.
Я постояла ещё немного на его крыльце. С квитанциями в руке. Слушала, как внутри дома гремит чайник, как бубнит телевизор. Будто и не было ничего. Будто моя Лёля не лежала вся в крови.
А потом пошла домой.
Знаете, вот в этот момент во мне что-то переломилось. До этого я надеялась, что можно по-человечески. Что он поймёт, извинится, может, денег даст. А тут поняла – нет. Не поймёт и не даст. Для него это всё игра, в которой он всегда прав. Чужая боль для него – пустой звук.
Я положила квитанции в ящик стола. Подумала – пригодятся ещё.
И они пригодились. Но об этом потом.
А пока я решила хотя бы дырку в заборе залатать. Сходила в строймаг, купила кусок сетки, проволоку. Кое-как, своими руками, закрыла дыру у яблони. Спина потом три дня болела. Но стало чуть спокойнее.
На пару дней.
Потом моя подруга Валентина, узнав про Лёлю, сказала мне странную вещь. Мы сидели у неё на кухне, пили чай, и я ей всё рассказала. Она слушала, качала головой, а потом вдруг говорит:
– Нина, а ты в курсе, что есть кинологическая служба? Которая на агрессивных собак выезжает.
– Какая служба?
– Кинологическая. У меня знакомая через них на соседского кобеля управу нашла. Тоже мучилась-мучилась, а потом вызвала – и всё. Хозяина обязали привязать. Дать тебе телефон?
Я подумала и сказала:
– Дай. На всякий случай.
Валентина порылась в записной книжке, переписала мне номер на маленькую белую визитку. Я убрала её в тот же ящик, где лежали квитанции.
Тогда я ещё не знала, что очень скоро она мне понадобится.
А во дворе тем временем становилось всё хуже. Граф будто почувствовал безнаказанность. Гонял кошек, переворачивал мусорные баки, рычал на прохожих. Соседи стали обходить наш двор стороной. Бабушки с лавочки переселились к другому подъезду. А дети – дети просто перестали выходить гулять, когда пёс был на воле.
Это был уже не двор. Это была территория Графа.
***
Через неделю Граф сбил с ног девочку.
Я как раз была на площадке – вынесла внуку попить. Тимофей у меня гостил всё лето, ему семь, носится с другими ребятами с утра до вечера. Хороший двор у нас был. Тихий. До Аркадия.
И вот сидим мы, дети играют в догонялки, визжат, смеются. Лето, солнце, благодать. И вдруг из-за угла дома – чёрная туша. Граф. Без привязи, как всегда. Видно, опять перемахнул через свою сетку.
Дети кинулись врассыпную. Кто на качели, кто за дерево, кто к мамам. А одна девочка, лет пяти, в розовом платьице, не успела. Замешкалась, испугалась, застыла. Пёс налетел на неё – не укусил, нет, просто сшиб с ног грудью, всей своей тушей. Девочка отлетела, упала, заревела в голос. Граф над ней навис, рычит, обнюхивает.
Я бросилась к ней. Откуда только прыть взялась. Подхватила, прижала к себе, заслонила собой. Пёс потоптался, фыркнул и отбежал – опять-таки, видимо, взрослого испугался. Он же только на маленьких и кидался. На тех, кто слабее.
Девочка ревёт, коленки в кровь, платьице порвано, в волосах песок. Прибежала её мама, побледневшая, выхватила дочку у меня из рук, прижала, запричитала. И тут на крыльцо вышел Аркадий. Зевая. Почёсываясь.
– Чего орёте? – буркнул он. – Спать не даёте.
И вот тут я не выдержала. Но не так, как вы думаете. Я не стала кричать и махать руками. Что-то во мне щёлкнуло, и я вдруг стала очень спокойной. Холодной даже. Я просто заговорила. Чётко, в полный голос, чтобы все слышали. А на площадке к тому времени собралось полдвора – на детский рёв сбежались все. Тётя Зина, Морозовы, родители ребятишек.
– Соседи, – сказала я, и голос мой звенел в наступившей тишине, – вы все это видели. Его собака только что сбила с ног пятилетнего ребёнка. Без привязи. На детской площадке. Среди бела дня.
– Да она сама упала, – начал было Аркадий. – Чего она тут разлеглась.
– Она упала, потому что на неё налетел ваш пёс. Шестьдесят килограммов. На пятилетнюю девочку. Вы это понимаете? Шестьдесят килограммов на ребёнка.
Соседи зашумели, загудели. Мама пострадавшей девочки сквозь слёзы кричала, что подаст в суд, что так этого не оставит. Другие родители тоже загалдели наперебой – оказалось, у каждого что-то было. У Морозовых пёс цветы на клумбе потоптал. У тёти Зины кота загонял на дерево, кот потом сутки слезать боялся. У соседки с того конца двора ребёнок теперь вообще на улицу выходить отказывается, по ночам плачет.
Всё это копилось. Молча. У каждого по отдельности. А тут вдруг прорвалось – все разом.
Аркадий стоял на крыльце и впервые, кажется, немного растерялся. Завертел головой, будто искал, куда деться. Но ненадолго. Быстро взял себя в руки.
– Это вы все его дразните, – буркнул он, отводя глаза. – Собака добрая. Это люди злые. Сами животину провоцируете, а потом виноватого ищете.
И ушёл. Опять ушёл, как всегда. Хлопнул дверью.
Но в этот раз что-то изменилось. Соседи остались стоять во дворе, и все говорили об одном. Что так больше нельзя. Что доиграется этот Аркадий со своим Графом. Что надо что-то делать, пока пёс кого-нибудь не загрыз насмерть.
– Управы на него нет, – вздыхала тётя Зина. – Что ему сделаешь.
– Участковому жаловаться, – говорил Морозов.
– Жаловались уже. Толку-то.
А я стояла и думала про визитку в ящике стола. И про то, что, наверное, всё-таки придётся.
Я не хотела доводить до официальных органов. Честно. Я человек старой закалки, мне всё это – заявления, службы, проверки – было не по душе. Всю жизнь я сама свои проблемы решала, никого не впутывала. Я надеялась, что соседи всем миром на него надавят, пристыдят, и он уймётся.
Не уймётся. Я это уже понимала. Стыд – это для тех, у кого совесть есть. А у Аркадия её, похоже, не было вовсе.
В тот вечер я достала визитку из ящика. Повертела в руках. Белая, маленькая, с аккуратными цифрами Валентининым почерком. И положила обратно. Подумала – дам ему последний шанс. Может, после такого позора при всём дворе всё-таки одумается. Может, привяжет наконец своего зверя.
Зря я так подумала.
Потому что через несколько дней случилось то, после чего у меня уже не осталось никаких сомнений.
Граф прыгнул на моего внука.
***
Это был четверг. Я помню каждую секунду того дня. До сих пор иногда снится.
Тимофей играл во дворе с мячом. Новый мяч, яркий, я ему недавно купила. Он его гонял по двору, бил по стене, ловил. Я сидела на лавочке у подъезда, чистила картошку к обеду. День был жаркий, сонный, разморило всех. Ничто не предвещало.
Мяч укатился к забору Аркадия. Тимоша побежал за ним. Маленький, в шортиках и панамке, бежит, смеётся.
И в этот момент Граф перемахнул через сетку.
Всё произошло за секунды. Я и сообразить не успела. Чёрная туша метнулась к моему внуку через весь двор. Тимофей застыл – маленький, семилетний, с мячом в руках, перед этой громадиной. Пёс прыгнул на него, повалил, навис сверху всей тушей. Тимоша закричал так, что у меня внутри всё оборвалось. Такой крик ни с чем не спутаешь. Крик ребёнка, которому страшно до смерти.
Я не помню, как оказалась рядом. Картошка, нож, миска – всё полетело на землю. Я кинулась к ним через двор, как зверь, как будто и не было моих пятидесяти восьми лет и больной спины. Схватила что было под рукой – оказалось, ту самую миску из-под картошки – и со всей силы ударила пса по боку, заорала диким, нечеловеческим голосом.
Граф отскочил. Огрызнулся, но отскочил. Я упала на колени, накрыла Тимошу собой, обхватила руками.
Внук был жив. Напуган до смерти, в ссадинах, грязный, но жив. Пёс не успел его укусить – повалил, придавил, но укусить не успел. Я подоспела. На какие-то секунды раньше, чем могло случиться непоправимое.
Я прижимала Тимошу к себе и чувствовала, как его трясёт. Как колотится его маленькое сердце – часто-часто, как у пойманной птички. Как он цепляется за меня ручонками и не может сказать ни слова, только всхлипывает.
И в этот момент во мне больше не осталось ни терпения, ни сомнений, ни жалости к соседу. Ничего. Только одна мысль билась в голове.
Ещё секунда. Ещё одна секунда – и я не успела бы. И моего внука везли бы сейчас не домой, а совсем в другое место.
А на крыльце уже стоял Аркадий. Смотрел на нас сверху вниз. И знаете, что он сказал?
– Ну а нечего было дразнить. Я ж говорил – не лезьте к собаке. Сами виноваты.
Мой семилетний внук бежал за мячом. По своему двору. Вот в чём была его вина. Вот как он дразнил.
Я подняла Тимошу на руки и понесла домой. Не сказала Аркадию ни слова. Ни одного. Все слова кончились. Я даже не посмотрела в его сторону. Просто несла внука и чувствовала, как он дрожит у меня на руках.
Дома я отмыла его, обработала ссадины зелёнкой, напоила сладким чаем с малиной. Укрыла пледом. Он понемногу успокоился, перестал всхлипывать, а потом и вовсе уснул на диване, обняв подушку. Сон сморил его быстро – детский организм, натерпелся.
А я села за стол. И долго сидела просто так, глядя в одну точку. Слушала, как тикают часы. Как ровно дышит во сне внук.
Потом достала из ящика визитку. Белую, маленькую. И квитанции из ветклиники. И ещё чистый лист бумаги, ручку.
Руки у меня не дрожали. Вот что странно. Я думала, будут дрожать, а они были спокойные. Совсем спокойные. Будто я наконец-то решилась на то, на что должна была решиться давно.
Я набрала номер с визитки.
– Кинологическая служба? Здравствуйте. Я хочу сообщить об агрессивной собаке. Сегодня она напала на моего семилетнего внука, повалила на землю. Это уже не первый случай, их было много. Хозяин держит пса без привязи, на детей он кидается регулярно.
Меня выслушали. Спокойно, внимательно, по делу. Записали адрес, обстоятельства, имена. Попросили подготовить всё, что есть – свидетелей, документы из ветклиники, фотографии, если найдутся. Сказали – выедем, разберёмся, это в нашей компетенции.
Я положила трубку. И почувствовала, как с плеч свалилась гора. Будто три года я несла на себе тяжёлый мешок – и наконец опустила его на землю.
А потом я взяла чистый лист и написала заявление. Подробно, по пунктам. Про три года. Про четырёх детей, которых пёс гонял по двору. Про порванную Лёлю и восемь тысяч за швы. Про сбитую пятилетнюю девочку. Про сегодняшнее – про моего внука.
Я написала всё. Каждую дату, каждый случай, который смогла вспомнить. Лист исписала с двух сторон.
И знаете, мне не было ни страшно, ни стыдно. Мне было спокойно. Впервые за три года по-настоящему спокойно.
Потому что я наконец сделала то, что должна была сделать давным-давно. Ещё после первого раза. Ещё когда он только сказал мне эту свою фразу про добрую собаку и злых людей.
Через два дня приехала служба. Спокойный мужчина с папкой, представился, всё осмотрел, замерил забор, сфотографировал. Опросил соседей. А соседи – все как один – подтвердили. И мама сбитой девочки пришла, и Морозовы, и тётя Зина, и родители с площадки, и даже бабушки с лавочек, которые обычно ни во что не вмешиваются. Все рассказали, что видели.
Аркадий вышел, начал было свою песню про добрую собаку и злых людей, про то, что все его провоцируют. Но в этот раз его никто не слушал. Кинолог просто записывал. Молча. И от этого молчания Аркадию, кажется, стало не по себе.
Прошло три недели.
Аркадию выписали предписание. Официальное. Теперь Граф сидит на привязи – во дворе натянули трос, поставили нормальный вольер с крышей. Пса я больше во дворе без привязи не видела ни разу. Дети снова играют спокойно, визжат, гоняют в догонялки. Бабушки вернулись на свою лавочку. Тимоша опять гоняет мяч – правда, к забору Аркадия близко не подходит. Сторонится. Видно, запомнил.
А сам Аркадий со мной не здоровается. Отворачивается, проходит мимо, будто меня и нет. Соседям рассказывает, что я – склочная баба, кляузница, что из-за собаки сломала человеку жизнь. Что натравила на него службу, накатала заявление, испортила всё. Что теперь он, бедный, мучается из-за моего вредного характера.
Пусть рассказывает. Мне всё равно.
Я сплю спокойно. Внук цел и невредим. Дети во дворе в безопасности. Никого больше не сшибают с ног, не загоняют на деревья, не рвут на части. Это для меня главное. Это единственное, что важно.
Тимоша уже почти забыл тот четверг. Дети отходчивы, это мы, взрослые, помним всё годами. Он снова смеётся, снова гоняет свой яркий мяч. Только к одному забору не подходит. И когда видит большую собаку на улице, берёт меня за руку. Крепко так берёт. И я каждый раз вспоминаю, как держала его, дрожащего, на руках в тот день.
Я ни разу не пожалела, что защитила его. Ни на секунду. Но вот способ – способ иногда не даёт мне покоя.
Но иногда, по вечерам, нет-нет да и кольнёт мысль. Назойливая такая мыслишка. А может, и правда – перегнула? Может, надо было ещё раз попробовать по-соседски, без всех этих служб и официальных бумаг? Может, обошлось бы и без вражды на годы вперёд? Ведь жить-то теперь рядом, через забор, и здороваться не здороваемся.
А потом я вспоминаю, как Тимоша застыл перед этой громадиной. Как пёс навис над ним, придавил к земле. Как кричал мой внук. И как Аркадий с крыльца спокойно так сказал – нечего было дразнить.
И сомнения уходят. Все до единого.
Вот скажите мне честно, дорогие читатели. Правильно я сделала, что вызвала кинологическую службу и написала официальное заявление? Или всё-таки надо было ещё раз попытаться договориться по-человечески, по-соседски, не доводя до органов?
Как бы вы поступили на моём месте?