— Ну и что теперь? — Нина Семёновна стояла в дверях кухни, упёршись руками в косяк. — Пять часов. Пять. Ты понимаешь, что это пять часов в моём доме?
Вера не ответила. Она смотрела в окно — там, за стеклом, январь мёл позёмку вдоль пустой остановки. Автобус ушёл двадцать минут назад. Следующий — в семь вечера.
— Я слышу, Нина Семёновна.
— Слышишь. — Свекровь прошла к плите, переставила кастрюлю с места на место. — Слышит она. А Гена где, я тебя спрошу? Где твой муж, пока ты тут сидишь и в окно смотришь?
— На работе. Вы же знаете.
— Знаю! — Кастрюля грохнула. — Он всегда на работе, когда надо мать навестить. Зато жену привёз — на, мама, развлекайся. Чаем пои, разговаривай.
Вера тихо отошла от окна. Сумка стояла у порога — собранная, застёгнутая, готовая к выходу, который не случился. Она поставила её на стул, чтобы не мозолила глаза.
— Я могу вам не мешать. Посижу в комнате.
— В какой комнате? — Нина Семёновна обернулась. — В Генкиной? Там, между прочим, вещи. Я разбирала антресоли.
— Тогда здесь. На кухне. Я тихо.
— Тихо! — Свекровь сложила руки. — Тихая она. Генка женился на тихой, думал — золото. А тихая рыба, знаешь что делает? Знаешь пословицу?
— Знаю.
— Ну и хорошо, что знаешь.
Нина Семёновна налила себе чай, демонстративно один стакан, и села к столу. Вера осталась стоять у окна. За стеклом позёмка добралась до скамейки у остановки и принялась её засыпать.
Они приехали в десять утра. Гена хотел, чтобы Вера познакомилась с матерью по-настоящему — не на свадьбе, где всё в суете, а спокойно, по-домашнему. «Она добрая, просто с характером», — сказал он. Вера тогда кивнула.
Нина Семёновна открыла дверь, оглядела невестку с ног до головы и сказала: «Худая. Геночка, она хоть ест?»
Потом был обед. Потом Гена уехал на вызов — он работал в аварийной службе, телефон молчать не умел. «Ненадолго», — сказал он. Это было в половине второго.
В два выяснилось, что последний удобный автобус уходит в два пятнадцать. Вера вышла на остановку — опоздала на четыре минуты. Водитель даже не притормозил.
— Чай будешь? — вдруг спросила Нина Семёновна.
Вера посмотрела на неё.
— Спасибо.
— Ну, наливай. Чайник горячий, — свекровь кивнула на плиту и уставилась в свой стакан. — Сахар на столе.
Вера налила. Чашки на крючках были все разные — одна в горошек, одна с отбитой ручкой, одна с нарисованным котом. Она взяла кота.
— Это Генкина была, — сказала Нина Семёновна, не поднимая взгляда.
— Я другую возьму.
— Да сиди уже. Взяла и взяла.
Вера села напротив. За окном выло. Пять часов — это очень долго, когда два человека не знают, о чём говорить.
— Значит, в семь автобус, — произнесла Нина Семёновна.
— В семь.
— Геночка, небось, раньше не вернётся.
— Не знаю.
— Я знаю. — Она поставила стакан. — Он никогда не возвращается раньше.
Нина Семёновна встала, открыла холодильник, долго смотрела внутрь. Потом закрыла. Потом снова открыла.
— Котлеты будешь?
— Не надо беспокоиться.
— Я не беспокоюсь. — Она достала тарелку, накрытую крышкой. — Просто котлеты стоят, не съедят же себя сами.
Вера смотрела, как свекровь ставит сковороду. Движения резкие, привычные — так двигаются люди, которые готовят одни и давно.
— Геночка звонил сегодня утром, — сказала Нина Семёновна, не оборачиваясь. — Говорит, приедем вместе. Приехали. Он — туда, ты — сюда, я — развлекайся.
— Он не планировал вызов.
— Он никогда не планирует. Это у него с детства. — Котлеты зашипели. — Я его в секцию записала — боксом заниматься. Так он полгода ходил, потом говорит: мама, я не планировал так надолго. Восемь лет было мальчишке.
Вера неожиданно для себя улыбнулась.
— Не смешно, — отрезала Нина Семёновна. Но в голосе что-то дрогнуло.
— Я не смеюсь. Просто он и сейчас такой.
— Знаю, какой он. Я его тридцать четыре года знаю, а ты — сколько? Два года?
— Три.
— Три. — Свекровь перевернула котлеты. — Три года — это не срок. Это ещё ничего не значит.
Вера обхватила чашку с котом ладонями. Фаянс был тёплый.
— Нина Семёновна, вы хотите меня в чём-то упрекнуть — упрекните. Нам ещё четыре часа сидеть.
Сковорода замолчала. Свекровь обернулась.
— Вот как ты, значит.
— Просто честно.
— Честно. — Она помолчала, потом переставила сковороду на холодную конфорку. — Садись, котлеты готовы.
Котлеты оказались хорошими. Вера съела одну, потом вторую, и только потом заметила, что Нина Семёновна наблюдает.
— Ещё?
— Спасибо. Вкусно.
— Знаю, что вкусно. — Свекровь подцепила вилкой кусок, пожевала. — Геночка всегда три штуки просил. С детства. Я однажды схитрила — сделала поменьше, думала, не заметит. Заметил. Говорит: мама, они сегодня другие. Семь лет было.
— Он вам про меня рассказывал? — спросила Вера. — Раньше. До свадьбы.
Нина Семёновна отложила вилку.
— Рассказывал.
— Что?
— Что умная. — Она сказала это без интонации, как зачитывала по списку. — Что работает в библиотеке. Что не крашеная.
— Это плохо?
— Что не крашеная? — Свекровь посмотрела на неё. — Нет. Я сама всю жизнь не красилась. Некогда было.
За окном ветер швырнул в стекло горсть снега. Обе посмотрели туда одновременно.
— В библиотеке, значит, — произнесла Нина Семёновна. — Много платят?
— Немного.
— Я так и думала. Геночка тогда говорит — мама, она не из-за денег работает. А я ему — Гена, все из-за денег работают, просто одни признают, другие нет.
— Я из-за книг, — сказала Вера.
— Из-за книг. — Свекровь встала, унесла тарелку к раковине. — Мой покойный муж тоже читал. Всё время читал. Я ему говорю — Сёма, кран течёт. Он говорит — сейчас, дочитаю. Кран тёк три недели.
— А потом?
— Потом починил. — Нина Семёновна вытерла тарелку. — Сам починил, без всяких мастеров. Руки были — золото. Просто сначала надо было дочитать.
Она поставила тарелку в шкаф и долго не оборачивалась. Вера смотрела на её спину — прямую, напряжённую.
— Давно он?..
— Четыре года. — Нина Семёновна закрыла шкаф. — Геночка тогда с вахты прилетел. Первый раз видела, как он плачет. Взрослый мужик, а плакал.
Вера не сказала ничего. Иногда молчание — единственное, что умещается.
— Ты замёрзла? — вдруг спросила Нина Семёновна. — Что-то ты бледная.
— Нет. Просто слушаю.
Свекровь посмотрела на неё — долго, как будто пересчитывала что-то.
— Слушает она. — Но в этот раз в голосе не было прежней колкости. — Чай остыл, наверное. Налить свежего?
— Налейте.
Нина Семёновна взяла чайник. Вера заметила, что на правой руке у неё обручальное кольцо — потемневшее, глубоко вросшее в палец.
Телефон зазвонил в половине шестого. Вера увидела на экране — Гена — и вышла в коридор.
— Вер, я не успею. Авария на Лесной, там до ночи.
— Понятно.
— Ты как там? Мама не съела?
— Мы котлеты ели.
Пауза.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
— Вер, ты прости, я не знал, что так выйдет. Автобус в семь, да? Я потом заеду к маме, объясню.
— Не надо объяснять. Езжай домой.
Она убрала телефон. Вернулась на кухню. Нина Семёновна стояла у окна — там, где Вера стояла утром.
— Гена?
— Да. До ночи не приедет.
— Я так и знала. — Свекровь не обернулась. — Лесная — это плохой район. Там всегда что-нибудь случается.
Она помолчала, потом сказала, не поворачиваясь:
— Он отца в этом весь. Сёма тоже всегда где-то был. То одно, то другое. Я сижу, жду — привыкла. Думала, женится, хоть кто-то ждать будет вместо меня.
Вера подошла к столу. Чашка с котом стояла на прежнем месте.
— Вы одна живёте?
— С кем же ещё.
— Давно?
— С тех пор. — Нина Семёновна наконец обернулась. — Гена предлагал переехать. Я не поехала.
— Почему?
— Потому что. — Она прошла к столу, села, сложила руки. — Не хочу быть обузой.
— Он так говорил?
— Он — нет. Я сама знаю. — Свекровь посмотрела на свои руки, на кольцо. — Он бы взял, не подумав. Он добрый, Геночка. Только добрые не думают — что потом. А потом я старею, болею, путаюсь под ногами. Молодой семье это зачем?
Вера смотрела на неё.
— Нина Семёновна. Вы меня сегодня весь день куском в горле держали.
Свекровь подняла взгляд.
— Чего?
— Куском в горле. Ни туда ни сюда. Смотрели, проверяли, колкости говорили. Я понимаю — зачем. Непонятно, кто приехал, кому сына отдали. Это нормально.
— Умная, значит. — Нина Семёновна поджала губы.
— Нет. Просто у меня тоже мама есть. Она так же смотрела на Гену. Полдня молчала, потом спросила, умеет ли он менять лампочки.
— И что?
— Не умеет.
— Геночка умеет, — сказала Нина Семёновна немедленно. — Он с восьми лет умеет, Сёма научил.
— Я знаю. Он у нас все лампочки поменял и ещё полку прибил.
Молчание. За окном уже темнело — зимой темнеет рано, и не спрашивает разрешения.
— Полку, — повторила свекровь. — Сёма тоже любил полки. Весь коридор завешал. Я ругалась.
— Теперь скучаете по полкам?
Нина Семёновна посмотрела на неё долго. Потом — неожиданно — как-то обмякла. Не театрально, не со слезами. Просто что-то в плечах отпустило.
— Скучаю, — сказала она тихо. — По всему скучаю. По котлетам на четверых. По тому, что кто-то кран чинит. По тому, что кто-то читает и мешает спать. — Она помолчала. — Пусто стало. Понимаешь?
— Понимаю.
— Не понимаешь. — Но сказано было без злобы. — Тебе сколько лет?
— Двадцать девять.
— В двадцать девять не понимают. Это потом понимают. — Нина Семёновна встала, подошла к окну, посмотрела на остановку. — Снег идёт. Автобус в семь, говоришь?
— В семь.
— Значит, час ещё. — Она помолчала. — Я пирог хотела сделать. С яблоками. Не успела — вы же утром приехали, я не ждала так рано.
— Можно сейчас.
Свекровь обернулась.
— За час не успеть.
— Тогда я на следующей неделе приеду. Специально к пирогу.
Нина Семёновна смотрела на неё. Долго. Так смотрят, когда не хотят поверить сразу — вдруг обманут.
— Одна приедешь?
— Можно с Геной. Можно одна. Как вам удобнее.
— С Геной он опять на вызов уедет, — сказала свекровь. — Приезжай одна.
В без пятнадцати семь Нина Семёновна достала с антресолей шарф.
— Надень. На остановке продует.
— У меня есть.
— У тебя синтетика. — Свекровь расправила шарф — серый, вязаный, плотный. — Это шерсть. Сёма носил, большой был, тебе на два раза обмотать можно.
Вера взяла шарф. Он пах старым шкафом и немного лавандой.
— Верну на следующей неделе.
— Да носи. — Нина Семёновна махнула рукой. — Мне он куда?
Она пошла в коридор, стала у зеркала — поправила волосы, хотя идти никуда не собиралась. Просто руки не знали, куда деться.
— Котлеты возьми, — сказала она, не оборачиваясь. — Там осталось. Завтра разогреете.
— Спасибо.
— Не благодари. Всё равно стоят.
Вера намотала шарф, подняла сумку. В прихожей было тесно — вешалка с пальто, тумбочка с телефоном, коврик у порога с вытертым рисунком. Жизнь одного человека умещается аккуратно.
— Нина Семёновна.
— Чего?
— Вы сегодня меня пять часов мучили.
— Я?! — Свекровь обернулась. — Это ты меня мучила. Сидела, смотрела, молчала.
— Я слушала.
— Вот именно — слушала. Нашла чем заняться. — Нина Семёновна смотрела на неё с порога кухни. — Ладно. Иди, опоздаешь.
Вера открыла дверь. Снег повалил гуще — крупный, тяжёлый, январский.
— В следующую пятницу, — сказала она. — Я позвоню.
— Звони, — ответила Нина Семёновна. И помолчав: — Яблоки антоновские куплю. Из них пирог лучше.
Вера пошла по дорожке к остановке. Снег скрипел под сапогами. На полпути она обернулась — свекровь стояла в освещённом проёме двери, смотрела вслед. Заметила, что Вера обернулась, и шагнула назад в темноту прихожей.
Но дверь не закрыла — пока автобус не пришёл.