В покоях султана тяжелые парчовые занавеси чуть колышутся от ветра с Босфора, впуская в мраморный зал солнечных «зайчиков», играющих в изразцах. Пахнет сандалом и розовой водой.
Султан Ахмед не просто правитель, он поэт. В руке он держит чётки из янтаря, но его взгляд устремлён в маленький макет фонтана, стоящего на столе. Он говорит негромко, но в голосе — сталь:
— Мой архитектор, Мехмед-ага. Слушай и запоминай каждое моё слово. Я повелеваю не просто фонтан. Я повелеваю создать из камня и воды мою любовь к той, чьё имя теперь принадлежит только Раю — моей великой Валиде Рабин Гульнур Эметуллах султан. Она каждое утро омывала руки, глядя на цветущий сад. Сделай так, чтобы каждый путник, утоляя жажду, вспоминал о её доброте, а каждый дервиш, проходя мимо, читал суру за упокой её души. Камень пусть будет цвета утренней зари, а вода — звонче её голоса.
Архитектор (он же главный каллиграф): Седовласый мастер в чалме, склонившись в глубоком поклоне, но осмеливаясь поднять глаза. Он ловит каждую интонацию, его пальцы уже машинально чертят в воздухе линии.
— Повелитель, позволь мне спросить... Какую надпись я вырежу на мраморе?
Султан откладывает чётки, подходит к окну. Он сочиняет тут же — это его поэтический дар:
— Напиши: "Этот источник благословенный построил великий султан Ахмед, сын валиде Эметуллах султан. Да напьётся всякий и да помянит ее. Вода — слеза радости, камень — трон её терпения". И чтобы каждая струя падала в бассейн под музыку — как слоги газели. А сверху пусть сияет огромный навес, чтобы тень от него ложилась на землю, как покрывало, которым она укрывала меня в детстве.
Раннее утро, когда роса ещё лежит на листьях платанов, а солнце только золотит купола мечетей.
Внутренний сад дворца Топкапы, скрытый от посторонних глаз высокой оградой. Здесь пахнет мятой и жасмином, но сейчас воздух рассекает звон стали. Шехзаде Махмуд — широкоплечий, с твёрдым взглядом, на левом запястье уже виднеется шрам от первой настоящей раны. В руке он держит меч, лёгкий, но достаточно увесистый для учебного боя. На нём — простая льняная рубаха без украшений.
Напротив него, едва доставая ему до плеча, стоит девятилетний Шехзаде Сулейман. Он сжимает в обеих руках лёгкий меч, и его пальцы дрожат от напряжения. Глаза горят, но дыхание сбито.
Махмуд делает шаг вперёд, лёгкий, как у леопарда. Он не атакует — он дразнит.
— Ты держишь меч так, будто это цветок, который боишься сломать, Сулейман. Сожми крепче. Меч — это не продолжение руки. Меч — это продолжение твоей воли. Если воля слаба — лезвие повернётся против тебя.
Сулейман делает выпад — резко, неуклюже, почти падает вперёд. Махмуд не уклоняется. Он подставляет лезвие плашмя и мягко отводит удар в сторону, словно отгоняет муху.
— Хорошая попытка. Но ты забыл про ноги. Воин не стоит на месте, как минарет. Смотри.
Махмуд быстро кружится, песок под его сапогами взметается вверх. Он наносит удар сверху, но в последний момент останавливает клинок в волосе от носа двоюродного брата. Глаза Сулеймана расширяются от испуга, но он не моргает.
— Не отводи взгляд, когда враг близко. Страх живёт в глазах. Как только ты опустишь их — ты проиграл, — наставлял Махмуд, убирая меч.
Они обходят друг друга по кругу. Сулейман пытается копировать движения старшего, но его руки ещё слабы.
— Скажи мне, брат — тяжело дыша, говорит мальчик, — как я стану сильным, как ты? Когда мы пойдём в настоящий поход?.
Махмуд останавливается и кладёт руку на кудрявую голову мальчика. В его голосе исчезает сталь, появляется мягкость — он ведь тоже был таким недавно.
— Сила приходит не тогда, когда ты можешь ударить сильнее. Сила приходит, когда ты можешь не ударить, но враг знает, что ты способен. Сейчас ты учишься не рубить, а держать равновесие. Учись слушать ветер. Он подскажет тебе, откуда придёт удар.
Он снова встаёт в стойку.
— А теперь — ещё раз. И на этот раз попробуй ударить меня не в грудь, а по ногам. Мой рост — мое преимущество, но низ — моя уязвимость. Соображай, Шехзаде. Или в настоящем бою твоя голова украсит копьё врага.
Бой продолжается.
В конце Махмуд разрешает Сулейману нанести победный удар вскользь по своему плечу (поддаётся). Мальчик сияет, его рубаха взмокла от пота, но он счастлив. Махмуд, улыбнувшись, прячет меч в ножны и говорит:
— Теперь иди к себе в покои. Выпей шербета. Завтра мы повторим — и я не буду больше давать тебе поблажек. Взрослые мужчины не плачут от ран, шехзаде. Но они обязаны защищать слабых. А ты станешь защитником нашей династии, если будешь вставать с песка каждый раз, когда упадёшь.
Коридоры гарема, всегда наполненные полумраком и шепотом, на мгновение затихли. Из-за поворота, ведя за руку маленького шехзаде, показалась Михришах Султан. Двухлетний Мустафа, серьёзный не по годам, с любопытством разглядывал узоры на изразцах.
Навстречу им, бесшумно ступая по ковру, вышел великий визирь Ибрагим-паша. Его взгляд на мгновение задержался на матери, затем опустился на ребёнка. Он остановился и, с подчёркнутой почтительностью, склонился в глубоком поклоне — не столько перед султаншей, сколько перед наследником.
— Михришах Султан, — голос его звучал мягко, но в нём слышался металл, — какую радость вы приносите во дворец. Ваш сын, шехзаде Мустафа, растёт настоящим львёнком. Я вижу в его глазах блеск, достойный великих султанов .
Он выпрямился и с едва заметной усмешкой, которую уловила бы только очень искушённая в интригах женщина, добавил, обращаясь уже как бы к самому себе:
— Эх, какой же сильный дух! Жаль только... жаль, что родился он не первым. Ведь трон — он как солнце, его свет достаётся лишь тому, кто первым увидит рассвет . Остальным же остаётся лишь довольствоваться тенью, как бы ярко они ни сияли.
Он снова коротко поклонился и, не дожидаясь ответа, продолжил свой путь, оставив позади повисшую в воздухе ледяную тишину и предостережение, завёрнутое в слова похвалы.
Покои султана Ахмеда были залиты мягким светом, проникающим сквозь цветные витражи. В воздухе витал запах розовой воды и сандалового дерева. Михришах Султан вошла, ведя за руку маленького Мустафу.
Султан Ахмед, увидев младшего сына, мгновенно расплылся в довольной улыбке. Он подхватил Мустафу на руки и усадил на колено — крупное, могучее, привыкшее к тяжести власти. Михришах сдержанно улыбнулась, сделав изящный реверанс, но в глазах её — в тот самый миг, когда муж повернулся к сыну — мелькнула и погасла тень.
— Смотри, как твёрдо стоит! — погладил Ахмед мальчика по голове. — Уже настоящий воин! — Но тут же, словно вспомнив нечто куда более важное, он поднял взгляд на Михришах, и голос его зазвучал громче: — А знаешь, скоро заложат фонтан. В честь моей матери — валиде Эметуллах Султан. Она будет вечно жить в журчании воды.
Михришах склонила голову ещё ниже.
— Это великая честь, — тихо произнесла она. — Да будет вода символом её мудрости.
Но Ахмед, уже разгорячённый темой строительства, словно не слышал её. Он притянул к себе мальчика, будто показывая его Михришах как наглядный пример, и выпалил главное:
— А мечеть! Ты только представь — я подумал еще заложить мечеть во имя моего первенца, Шехзаде Сулеймана. — В голосе его зазвенела гордость, глаза заблестели. — Чтобы его имя осталось в веках, как имя первого наследника.
У Михришах султан на мгновение перехватило дыхание. Она почувствовала, как холод разлился от сердца к кончикам пальцев, словно она сама обратилась в мрамор, по которому ступала. Внутри — глухая, острая боль, словно в грудь ей вонзили кинжал, но она не позволила себе дрогнуть. На лице её не отразилось ничего, кроме лёгкой, почти безжизненной улыбки.
«Сулейман... сын Бану, — пронеслось в голове. — Первый. Тот, кого я никогда не рожу. Мечеть в его честь — значит, путь моему Мустафе заказан».
Она медленно опустилась на колени рядом с троном, взяла руку султана — холодную, властную — и, заглянув ему в глаза с безупречной покорностью, произнесла, не повышая голоса:
— Да будет мечеть Шехзаде Сулеймана выше всех минаретов, государь. И да воссияет его имя рядом с вашим.
Ни одна жилка не дрогнула на её лице. Только пальцы, незаметно для султана, сжали край кафтана с такой силой, что ногти впились в ладонь до крови.
Когда через несколько минут она покидала покои, ведя Мустафу за руку, шаг её был ровным, а спина — прямой, как у воительницы. И только у дверей, на мгновение задержавшись, она шепнула сыну на ухо, почти неслышно:
— Не смотри на минареты других, мой лев. Ты построишь свои. Твоя матушка сделает для тебя все, чтоб ты стал повелителем мира.