- Обувь снимите, Зинаида Ивановна.
Дима произнес это ровно, не повышая голоса, но так, что Зинаида Ивановна замерла прямо на пороге. Она успела сделать два шага по светлому ламинату в своих тяжелых зимних сапогах. На улице была мартовская слякоть, и с подошв уже натекла грязная лужица.
- Я на минутку, - процедила она, раздраженно дернув плечом. - Мне поговорить надо. С тобой.
Полина, вышедшая из ванной с полотенцем в руках, остановилась в коридоре. Она перевела взгляд с грязных следов на лице матери. Зинаида Ивановна никогда не приезжала к ним без звонка. И уж тем более никогда не искала разговора с Димой. Последние пять лет их общение сводилось к сухому «здравствуйте» на редких семейных сборах.
- Мам, что случилось? - Полина бросила полотенце на пуфик.
- Я сказала, с Дмитрием поговорить надо, - мать упрямо смотрела мимо дочери. - Разуваться обязательно? У вас тут не музей.
- Обязательно, - ответил Дима. Он стоял у дверей кухни, держа в руке отвертку - чинил петлю на дверце шкафчика. - Полина только час назад полы вымыла.
Зинаида Ивановна шумно выдохнула, оперлась рукой о стену, оставив на светлых обоях влажный след от кожаной перчатки, и начала стягивать сапоги. Дима молча развернулся и ушел на кухню. Полина взяла тряпку из ванной и присела вытирать грязные разводы.
- Могла бы и потом протереть, не барыня, - бросила мать сверху вниз.
- Проходи на кухню, мам. Чай будешь?
- Не до чаев.
На кухне Дима сидел за столом. Отвертка лежала рядом с солонкой. Он не стал убирать ее, словно подчеркивая, что его оторвали от дел. Зинаида Ивановна опустилась на стул напротив. Она оглядела кухонный гарнитур, встроенную технику, дорогую кофемашину. В ее взгляде мелькнуло что-то похожее на досаду.
Полина села сбоку, скрестив руки на груди. Она чувствовала, как внутри привычно сжимается пружина тревоги. Всякий раз, когда мать появлялась в их жизни, это заканчивалось скандалом, упреками или слезами.
- В общем, так, - Зинаида Ивановна положила руки на стол. Пальцы у нее слегка подрагивали. - Стасику нужна помощь. Срочно.
Дима молча смотрел на тещу. Стас был младшим братом Полины, любимчиком, «золотым мальчиком», которому в этой жизни прощалось абсолютно все.
- У него неприятности на работе, - продолжила она, так как Дима не проронил ни слова. - Серьезные неприятности. Недостача.
- Большая? - коротко спросил Дима.
- Два миллиона двести тысяч.
Полина тихо ахнула. Дима даже не моргнул. Он взял со стола зубочистку и начал медленно водить ею по узору на клеенке.
- И при чем здесь мы? - спросила Полина, подавшись вперед. - Мам, два миллиона! Куда он их дел?
- Какая разница, куда дел?! - сорвалась Зинаида Ивановна. - Подставили мальчика! Он там менеджером по закупкам работал, доверился не тем людям. Поставщики кинули, а руководство теперь на него долг вешает. Сказали, если до пятницы деньги не внесет, они заявление в полицию напишут. Ему тюрьма светит, Полина! Тюрьма!
- Пусть пишет встречное заявление. Пусть судятся, доказывают, - спокойно сказал Дима.
- Ты дурак или притворяешься? - Зинаида Ивановна перешла на привычный тон. - Какие суды? У хозяина фирмы связи в органах. Стасика просто закроют в СИЗО, и все. Ему нельзя в тюрьму, у него здоровье слабое, желудок!
- Значит, нужно найти два миллиона, - подытожил Дима. - И вы пришли ко мне.
Повисла тяжелая тишина. Было слышно, как гудит холодильник. Зинаида Ивановна отвела взгляд. Ей было физически тяжело произнести следующую фразу.
- Да. Я пришла к тебе. У тебя же своя фирма теперь. Строительная или какая там. Машину вон Полине новую купили. Значит, деньги есть.
Дима положил зубочистку. Он посмотрел на жену. Полина сидела бледная, плотно сжав губы. Она помнила, как они покупали эту машину. Как Дима пахал по четырнадцать часов в сутки, мотался по объектам, сам разгружал материалы, когда грузчики не выходили на смену. И она помнила, что говорила мать все эти годы.
- Зинаида Ивановна, - голос Димы звучал пугающе ровно. - А вы не забыли, как называли меня «нищебродом с руками из одного места»?
- Что ты начинаешь... - попыталась отмахнуться теща, но Дима не дал ей договорить.
- Вы не забыли, как на нашей свадьбе сказали Полине в туалете, что она выходит замуж за неудачника, который потянет ее на дно? Как вы выгнали нас из вашей квартиры, когда Полине оставался месяц до родов, потому что я, видите ли, «мало зарабатываю и объедаю вас»? Мы тогда сняли убитую однушку с клопами. Помните?
- Это дела давно минувших дней! - Зинаида Ивановна повысила голос. - Я мать! Я за дочь переживала! Любая мать хочет для своего ребенка лучшего!
- А я помню, как ты принесла нам пачку самых дешевых подгузников, когда Данька родился, - вмешалась Полина. Голос ее дрожал, но она заставила себя смотреть матери прямо в глаза. - И сказала: «Пусть хоть не в мокрых тряпках спит, раз отец заработать на нормальные не в состоянии». Дима тогда работал на заводе в две смены, чтобы мы могли за съем платить.
- Вы мне старые обиды сейчас вспоминать будете?! - Зинаида Ивановна хлопнула ладонью по столу. - У меня сын на грани срока! Родной брат твой, Полина! А вы тут сидите и свои копейки считаете, которые я когда-то не так назвала!
- Это не копейки, мама, - жестко сказала Полина. - Это наша жизнь. И мы ее строили сами. Без твоей помощи. Зато Стасику ты в попу дула. Квартиру бабушкину на него переписала. Машину ему купила. Где это все?
Зинаида Ивановна сникла.
- Машину он разбил еще в прошлом году. А квартиру... заложил. В микрозаймах. Ее забирают за долги.
Дима усмехнулся. Коротко, без радости.
- То есть, Стас проиграл или пропил бабушкину квартиру, разбил машину, украл у работодателя два миллиона, а спасать его должен «никчемный зять»?
- Я не просила тебя его судить! - в отчаянии выкрикнула мать. Она вдруг схватилась за грудь, лицо ее покраснело. - Ох... сердце... Полина, дай воды. У меня давление сейчас скакнет, вы меня в гроб вгоните...
Полина встала, налила из графина воду в стакан и поставила перед матерью. Никаких капель искать не пошла.
- Пей, мам. Вызвать скорую? Сейчас приедут, кардиограмму снимут.
Зинаида Ивановна посмотрела на дочь с откровенной злобой. Театр не сработал. Она сделала глоток воды и отставила стакан.
- Дай денег, Дима, - уже без истерики, глухо сказала она. - Я прошу тебя. Унижаюсь вот перед тобой. Сижу тут. Дай. Я все верну.
- Как? - спросил Дима. - С пенсии? Два миллиона двести тысяч? Вы будете отдавать мне их лет тридцать.
- Я на работу устроюсь! Консьержкой пойду! Мы со Стасиком будем по частям отдавать. Он работу найдет нормальную, все выплатит! Он понял свою ошибку.
Дима посмотрел в окно. За стеклом мартовский ветер раскачивал голые ветки тополя. В этой семье ничего не менялось. Стас снова "понял ошибку", мама снова готова лечь костьми, чтобы прикрыть его глупость, а виноваты во всем останутся окружающие.
- Я могу вытащить два миллиона из оборота, - медленно произнес Дима.
Зинаида Ивановна вся подалась вперед, в ее глазах вспыхнула надежда. Полина резко повернулась к мужу.
- Дима! - начала она, но он поднял руку, останавливая ее.
- Могу. Но для бизнеса это серьезная брешь. Мы планировали закупать новую партию спецтехники. Если я изымаю эти деньги, фирма теряет прибыль. Поэтому я дам их не из милосердия. И не под честное слово.
- А под что? - насторожилась теща.
- Под залог вашей дачи.
В кухне снова стало тихо. Дача в стародачном поселке, с хорошим кирпичным домом и участком в пятнадцать соток, была гордостью Зинаиды Ивановны. Это было единственное ценное имущество, которое у нее осталось, и которое она берегла как зеницу ока.
- Что? - шепотом спросила она.
- Мы едем к нотариусу, - чеканя каждое слово, сказал Дима. - Оформляем договор займа. Залогом выступает ваша дача. Срок возврата - ровно один год. Если через год вы со Стасом не возвращаете мне два миллиона двести тысяч, плюс банковский процент за инфляцию, дача переходит в мою собственность.
Зинаида Ивановна смотрела на него так, словно увидела перед собой маньяка.
- Ты... ты хочешь забрать мою дачу? - задохнулась она. - Оставить меня без угла на старости лет?!
- Я не хочу забирать вашу дачу, Зинаида Ивановна. Я хочу получить гарантию, что мои деньги ко мне вернутся. Вы же сами сказали, что Стас все отдаст. В чем проблема? Раз вы так уверены в своем сыне, вам нечего бояться.
- Иуда... - прошипела теща. Лицо ее пошло красными пятнами. - Нажиться решил на чужом горе! Урвать кусок! Я всегда знала, что ты гнилой человек! Мелкий, жадный торгаш!
- Мама, замолчи! - Полина ударила ладонью по столу так, что звякнули чашки. - Хватит!
Зинаида Ивановна вздрогнула и уставилась на дочь.
- Ты как с матерью разговариваешь?
- Я говорю с тобой так, как ты заслужила! - Полина чувствовала, как по щекам текут горячие слезы, но голос ее был твердым. - Ты приходишь в наш дом, который называла клоповником. Просишь деньги у моего мужа, которого грызла десять лет. И когда он предлагает тебе реальный выход - по закону, по справедливости, - ты снова начинаешь лить на него грязь!
- Он мою дачу отнять хочет! Родной матери!
- Он хочет защитить нашу семью! - отрезала Полина. - Почему мы должны отдавать деньги, которые копили на учебу Даньке, чтобы спасти твоего вора-сыночка?! Почему ты не хочешь рискнуть своей дачей ради своего же любимого сына?
Зинаида Ивановна открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Она переводила взгляд с разъяренной дочери на абсолютно спокойного зятя.
- Потому что вы знаете, - негромко сказал Дима, - что Стас ничего не отдаст. Ни через год, ни через десять. Вы знаете, что он безответственный инфантил. И вы хотели просто прийти, надавить на жалость, выпросить деньги и забыть об этом. А платить за его ошибки должен был бы я. Как всегда.
- Я... я в суд на вас подам. На алименты! - выкрикнула Зинаида Ивановна, цепляясь за последнюю соломинку. - Ты обязана меня содержать по закону!
- Подавай, - Полина вытерла лицо тыльной стороной ладони. - Буду платить тебе четверть от своей официальной зарплаты. Там тысяч восемь выйдет. Хватит на таблетки.
Зинаида Ивановна медленно поднялась. Она поняла, что проиграла. Здесь больше не было той испуганной девочки, которой можно было манипулировать чувством вины. И не было того забитого парня в дешевой куртке, которому нужно было доказывать свое право на существование. Перед ней сидели взрослые, сильные люди.
- Будьте вы прокляты, - бросила она, направляясь в коридор.
Она тяжело натягивала сапоги, пыхтя и путаясь в шнурках. Дима и Полина даже не вышли ее проводить. Хлопнула входная дверь. Щелкнул замок.
Полина сидела за кухонным столом и смотрела в одну точку. Внутри было пусто, но это была не та тягучая, болезненная пустота, от которой хочется выть. Это была чистота. Словно из дома наконец-то вынесли старый, гнилой шкаф, который годами отравлял воздух.
Дима встал, подошел к раковине, сполоснул стакан, из которого пила теща. Потом подошел к жене и положил руки ей на плечи.
- Сильно расстроилась? - тихо спросил он.
Полина накрыла его ладонь своей.
- Знаешь, нет. Мне только жаль, что мы не сделали этого раньше.
- Стаса посадят?
- Скорее всего, да. Или дачу ей все-таки придется продать. Самой. По рыночной цене. Но это больше не наша проблема, Дим. Правда, не наша.
Она прижалась щекой к его руке, пахнущей машинным маслом, стружкой и хорошим парфюмом. За окном проглянуло робкое весеннее солнце, осветив чистый кухонный стол, блестящую кофемашину и забытую отвертку. Жизнь продолжалась, и впервые за долгое время в ней было легко дышать.
Как и предполагал Дмитрий, на следующий день Зинаида Ивановна выставила дачу на срочную продажу, потеряв на спешке почти треть стоимости. Деньги она отдала работодателям Стаса. От тюрьмы это его спасло, но от условного срока за растрату - нет. Оставшись без любимой дачи и с судимым сыном на руках, который снова лег на диван в ожидании лучшей жизни, Зинаида Ивановна обзванивала подруг, жалуясь на черствость дочери и жадность зятя.
Но Полина об этом не знала. Она просто заблокировала номер матери. В их с Димой доме больше не было места для чужих долгов и токсичных упреков. Они строили свое будущее. Сами. И ни перед кем не собирались за это оправдываться.