Не родись красивой 2 - 50
Лёля вздрогнула, словно её ударили. Медленно закрыла лицо руками, и слёзы потекли сквозь пальцы. Она плакала по Зое Семёновне. Плакала по Евдокии. По двум женщинам, которые всегда поддерживали, всегда ждали и молились за них. Казалось, вместе с ними ушла какая-то часть прежней жизни, той жизни, в которой ещё можно было чувствовать себя детьми.
Кондрат снова прижал её к себе.
Крепко. Так крепко, будто хотел защитить от всего сразу — от войны, от немцев, от страха, от только что услышанной боли. Они стояли посреди маленького кабинета, обнявшись, и молчали. Им нужно было сказать друг другу так много, что слов уже не хватало.
Лёля прижалась щекой к его груди и вдруг поняла, что по-настоящему ещё не осознала того, что услышала.
Мама умерла. Её больше нет.
От этой мысли внутри стало пусто и холодно.
— Нас ведь не успели вывезти, — проговорила она тихо.
Кондрат осторожно гладил её по волосам.
— Знаю, милая. Всё знаю.
— Мы тут с детьми прямо под носом у немцев...
— И это знаю.
Он чуть отстранил её и посмотрел в лицо.
— Ты только держись.
Лёля подняла глаза.
— А ты? Куда ты дальше, Кондрат?
На мгновение он отвёл взгляд.
— Лёля... у меня служба.
Сердце её тревожно сжалось.
— У тебя задание.
Это был не вопрос. Она слишком хорошо знала мужа. Кондрат слабо улыбнулся.
— Возможно, мы долго опять не увидимся.
Лёля сразу схватила его за руку.
— Нет...
— Лёлечка...
— У тебя опасное задание.
— Не думай сейчас об этом.
— Как мне не думать?
Голос её дрогнул.
— Как мне не думать, если ты пришёл и сразу уходишь?
Он притянул её к себе.
— Родная моя...
— Ты хотя бы весточку сможешь передать? Хоть слово? Хоть записку?
Кондрат покачал головой.
— Не знаю.
— Почему?
— Рисковать людьми я не имею права.
Лёля опустила голову. Конечно. Она и сама это понимала.
Но сердце не хотело понимать.
— Прости, — прошептала она. — Я просто сходила с ума от неизвестности.
— Знаю.
Он поцеловал её в лоб.
— Знаю, родная.
Некоторое время они стояли молча.
Потом Кондрат тихо сказал:
— Мне надо идти.
Слова ударили её сильнее всего. Лёля резко подняла голову.
— Идти?
Он кивнул.
— Уже?
— Да.
— Кондрат...
Она вцепилась в его рукав, словно могла удержать.
— Ты только пришёл...
Он улыбнулся устало.
— И мне уже пора.
— Скажи хоть что-нибудь, что на фронте? Мы тут ничего не знаем. Совсем ничего. Когда это закончится? Когда уйдут немцы?
Кондрат долго смотрел ей в глаза.
— Потерпи немного, родная.
— Немного?
— Постарайся выжить.
Он говорил спокойно, но Лёля чувствовала, сколько боли скрывается за этими словами.
— Мы обязательно их прогоним.
Потом он полез во внутренний карман гимнастёрки. Лёля удивлённо смотрела. Кондрат достал небольшую шоколадку. Настоящую. Она даже растерялась.
— Кондрат...
Он вложил её ей в руку.
— Держи, милая.
Лёля смотрела на шоколадку и вдруг едва не расплакалась снова. Не из-за шоколада. Из-за этой заботы. Из-за того, что среди войны, смерти и разлуки он всё равно думал о ней.
— Береги себя, — сказал он.
— Постараюсь.
— Обещай.
— Обещаю.
Кондрат снова обнял её.
— Мне надо идти.
— Нет...
Она уткнулась ему в плечо.
— Не пущу.
— Лёля...
— Ну как же так...
Он осторожно взял её лицо в ладони.
— Мы ещё увидимся.
— Правда?
— Правда.
— Кондрат...
— Всё наладится.
Он улыбнулся.
Той самой улыбкой, которую она помнила ещё с мирных времён.
— Будем жить долго и счастливо.
Лёля смотрела на него сквозь слёзы.
Потом вдруг заглянула ему прямо в глаза.
— Тебе угрожает опасность?
Кондрат несколько секунд молчал.
Потом ответил тихо:
— Лёля... нам всем угрожает опасность.
Она закрыла глаза.
Конечно. Какой глупый вопрос. Война никого не щадила.
— Мне нужно возвращаться, — сказал он. — Многие люди рисковали тем, чтобы я смог добраться сюда. Я не могу их подвести. Лёля медленно кивнула.
— Я понимаю.
Она действительно понимала. И именно поэтому было ещё больнее.
Кондрат целовал её мокрые от слёз, щёки. Вытирал слёзы ладонью и снова целовал.
— Кондрат...
— Не говори ничего, Лёлечка.
— Я люблю тебя.
Он закрыл глаза.
— Я знаю.
— И ты береги себя.
— Да.
— Обещай.
— Обещаю.
Они ещё несколько секунд стояли рядом. Потом Кондрат осторожно отстранился. Резко повернулся и быстрым шагом пошёл к двери. Лёля бросилась за ним.
— Кондрат!
Он уже был в коридоре. Откинул крючок. Оглянулся. Всего на одно мгновение. И в этом взгляде было столько всего, что у Лёли перехватило дыхание.
Потом дверь открылась. И он исчез.
Лёля метнулась следом. Но на крыльцо выбегать не стала. Нельзя. Слишком опасно. Она бросилась к окну. Отдёрнула занавеску. Всматривалась в улицу. В таявший снег. В дома. В редких прохожих. Но улица была пустой. Словно Кондрата никогда здесь и не было. Он растворился так же внезапно, как появился.
Лёля ещё несколько секунд стояла у окна.
Потом силы вдруг оставили её.
Она медленно дошла до кровати и опустилась на неё.
Ноги больше не держали. Шоколадка всё ещё была зажата в её ладони. Лёля уткнулась лицом в подушку. И заплакала. Долго. Горько.
От счастья, что увидела его.
От боли, что он ушёл.
От страха за него.
От любви.
От войны, которая снова отняла его у неё.
И только маленькая шоколадка лежала рядом на одеяле — как доказательство того, что эта встреча ей не приснилась.
**
Зима в Перми была холодной. Ольга с самого утра носила воду. Колодец был глубокий. Каждый раз она подходила к нему с одной и той же тревогой. Нужно было долго крутить тяжёлую железную ручку барабана, вытягивая бадью из тёмной глубины. Руки скользили, пальцы немели от холода.
Страшнее всего было в конце. Стоило ослабить хватку — и ручка с силой раскручивалась обратно. Тогда ведро с грохотом летело вниз, в чёрную воду, и приходилось начинать всё с начала.
Поэтому Ольга тянула из последних сил. Ещё выше. Потом быстро вставляла железный штырь, фиксируя барабан, и только тогда позволяла себе перевести дыхание.
Вёдра она наливала полные.
Каждый раз надеялась, что донесёт. Каждый раз понимала, что сил уже почти нет.
Она осторожно ступала по снегу, стараясь не смотреть вперёд, потому что тогда путь казался бесконечным. Старые чёсанки давно заледенели, подошвы стали скользкими, и каждый шаг приходилось проверять, прежде чем переносить тяжесть тела дальше. Коромысло больно впивалось в плечо. Спина ныла. Руки дрожали от усталости.
Иногда ей казалось, что ещё один шаг — и она просто упадёт в снег вместе с вёдрами.
Но она не падала. Шла. Медленно. Упрямо. Организм уже сам знал: надо дойти.
В детдоме она числилась воспитателем. Только воспитанием дело давно не ограничивалось.
Она мыла полы. Стирала. Носила воду. Чистила картошку. Кормила малышей. Укачивала плачущих. Рабочих рук не хватало постоянно. Старшие дети помогали, как могли, но они сами были детьми.
Ольга поднялась на крыльцо, почувствовала, как плечи горят огнём. Она осторожно спустила коромысло и на несколько секунд замерла.
Господи, какое это было счастье — поставить вёдра на землю.
Она осторожно пошевелила плечами. Боль отозвалась сразу.
Ольга открыла дверь и вошла внутрь. Вместе с ней в коридор ворвался клуб морозного воздуха.
Продолжение