Зал хохотал так, что дрожали стаканы в буфете. На сцене стоял маленький человек с огромным носом и печальными глазами и не делал почти ничего — поднимал бровь, медлил, вздыхал. Этого хватало. А когда занавес опускался, он выходил через служебный вход и шёл по тёмному Еревану пешком, один, до самого утра. Знакомые спрашивали: почему ты всё время бродишь ночами по улицам совсем один? Он не отвечал.
Над Фрунзиком Мкртчяном смеялась вся страна — от Бреста до Камчатки повторяли его «Я так думаю!». А он в это время нёс горе, которое не помещается ни в одну комедию. И самое горькое: чем тяжелее ему было дома, тем смешнее он был на экране.
Двое детей, найденных на дороге
Ленинакан, тридцатый год. Его отец и мать были детьми резни пятнадцатого года — их нашли маленькими на дороге, среди тех, кто шёл и не дошёл. В их доме в лучшие годы ели хлеб с луком, в худшие — один лук.
Мальчика назвали Фрунзе. Но дома звали иначе: Мгер — по-армянски «светлый», «солнечный». А потом свет в доме погас: отца забрали и дали десять лет, он валил лес под Нижним Тагилом и вернулся постаревшим, молчаливым.
За огромный нос мальчишку прозвали Носом. Другой бы прятался — а он сделал из внешности оружие: первым смеялся над собой. Улица научила его главному фокусу армянского юмора — смешить так, чтобы за смехом стояла грусть.
Лицо, над которым смеялись приёмные комиссии
Внешность у него была не героическая. На вступительных в театральный одна из педагогов не выдержала: «Этот парень когда-нибудь смотрел на себя в зеркало?»
А именно это лицо и оказалось золотым. Но всесоюзную славу принесло кино: он не играл комедию — он был ею. Иногда молчал полминуты, и зал уже сползал под кресла. «Кавказская пленница» с его Джабраилом, «Мимино» с Рубиком, который в суде испытывает «такую личную неприязнь к потерпевшему, что кушать не могу». Эту фразу, как и «Я так думаю!», он придумал сам. Народный артист СССР — казалось бы, счастливейший человек на земле. Но это была лишь половина жизни. Вторую он прятал так, что многие до самой смерти ни о чём не догадывались.
Дом, в котором гасили свет
Вторую жену, актрису Донару, он любил так, как любят раз в жизни. Но с самого начала в ней жила тревога, которая год от года темнела: ей казалось, что в каждом городе его ждёт другая.
Сначала это объясняли ревностью. Потом стало ясно: то, что подступало к Донаре, оказалось болезнью — тяжёлой, наследственной, против которой медицина была тогда почти бессильна. Дом перестал быть домом. Возвращаясь со съёмок, он открывал дверь и не знал, что застанет за ней.
В середине восьмидесятых её пришлось положить в больницу у высокогорного озера в Севане. Он приезжал, говорил с ней — а она смотрела сквозь него, будто он экран, где показывают незнакомца. И вот что страшнее всего: беда не остановилась на ней.
Сын, которого он не уберёг
То же самое, что отняло у него жену, потянулось к сыну. Вазген рос красивым мальчиком, и в нём отец видел всё своё будущее. Но та же тень накрыла и его — болезнь передаётся, как цвет глаз, и от неё нельзя сыграть смешную сцену, чтобы она отступила.
Он возил сына к лучшим врачам в Москву; всё, что зарабатывал, уходило на лекарства и докторов. А надежды не было. Душа любого застолья, тамада, перед которым стихал любой шум, — дома он был бессилен.
Это и есть та рана, которую он уносил по ночному Еревану. Знакомые спрашивали: у тебя слава, деньги, любовь целой страны — почему же ты бродишь один в темноте? Он молчал. Дома его ждала тишина страшнее любого одиночества — в ней когда-то были голоса самых близких.
Цена улыбки
И тогда, чтобы не сойти с ума, он начал гасить боль единственным доступным способом — он стал пить. Не от слабости — от усталости, которую невозможно отоспать.
Данелия, любивший его как брата, однажды поставил жёстко: либо вино, либо кино. Не ругал — умолял, спасая. Но для актёра, у которого дома такое, это не выбор. Фрунзик стал сниматься всё реже, ушёл из кино, потом и из театра.
Он сам сказал горькую вещь: «Я понял, почему миром правят бездарности. Они не пьют и с самого утра занимаются своей карьерой». В этой шутке вся его жизнь. И всё-таки он не сдался: в начале девяностых, когда рушилась страна и голодал Ереван, он открыл собственный театр — чтобы играли молодые.
Два дня до Нового года
Двадцать девятого декабря девяносто третьего он провёл вечер тяжело. Наутро брат Альберт стал звонить — и не дозвонился. Снова, снова — тишина. Сердце Фрунзика остановилось — за два дня до Нового года. Ему было шестьдесят три.
Хоронили его в холода, в полуразрушенной войной и блокадой Армении. И тогда стало видно, кем он был для людей. К прощанию шли тысячи — пешком, по обледенелым дорогам, из дальних сёл, те, кто знал только лицо с экрана. Страна провожала самого смешного своего человека — и плакала.
Судьба не пощадила и тех, кого он пытался спасти. Не потому, что он не старался, — есть беды, которые не берёт ни талант, ни слава, ни любовь. И всё-таки кое-что он оставил: театр, который он успел построить, стоит в Ереване до сих пор, носит его имя, и каждый вечер на сцене зажигается свет.
Светлый человек по имени Мгер
Получается странная, почти невыносимая арифметика. Человек, чьё домашнее имя означало «солнечный», прожил жизнь, в которой солнца ему почти не досталось. Он раздавал свет тысячами — с экрана, со сцены, из-за застолья — и приходил потом в тёмную квартиру.
Может быть, в этом и разгадка, почему его смех был таким настоящим. Смешат по-настоящему только те, кто знает цену слезам. За каждым его «Я так думаю!» стояла целая судьба.
Он сам всё про себя понимал. «Я такой и есть, — говорил он, — немножко грустный, но при этом неиссякаемый оптимист». Грустное солнце. Так его и запомнили.
Читайте также
Лермонтов 1841: эксперимент Эрмитажа 1937. Угол выстрела пришёл сзади
Александр Македонский: 23 раскопки Александрии. Перекрёсток с пальмами
Леонардо да Винчи: 5000 страниц гения. Один лист — НЕ зеркально