Дача — это не просто шесть соток земли, обнесенные покосившимся штакетником. Для русского человека дача — это философия, место силы, арена для трудовых подвигов и, к сожалению, зачастую театр абсурда.
Мой участок в старом садовом товариществе «Родничок» достался мне по наследству от деда. Дед был человеком основательным, агрономом в душе и педантичным практиком на деле. Жемчужиной его ботанических изысканий стала яблоня. Настоящая, исполинская Антоновка, посаженная еще в конце семидесятых. За прошедшие десятилетия она вымахала до размеров небольшого баобаба. Ствол ее был толст и извилист, кора покрылась благородным серебристым мхом, а крона раскинулась так широко, что в июльский зной под ней можно было спрятать от солнца микроавтобус.
Эта яблоня была моим личным древом жизни. Весной она превращалась в пенное бело-розовое облако, гудящее от пчел. Летом дарила густую, прохладную тень, в которой я ставил шезлонг, пил ледяной квас и читал книги. А осенью... Осенью она обрушивала на землю центнеры тяжелых, желто-зеленых яблок, чей терпкий, кисло-сладкий аромат сводил с ума всю округу.
Я жил в гармонии с природой и собой, пока два года назад соседний участок не купила Зинаида Петровна.
Зинаида Петровна была женщиной монументальной, энергичной и, как вскоре выяснилось, обладающей весьма специфическим взглядом на садоводство. В то время как нормальные дачники сажали огурцы, подвязывали помидоры и воевали с колорадским жуком, Зинаида Петровна объявила себя «эко-шаманкой» и адептом пермакультуры.
— Природа не терпит насилия! — вещала она в свой первый день, перегнувшись через сетку-рабицу, разделяющую наши владения. — Все эти ваши грядки, теплицы, прополки — это издевательство над биоценозом! Земля должна рожать то, что хочет!
И земля родила. Буквально за один сезон участок Зинаиды Петровны превратился в непроходимые джунгли. Там, где раньше у прежних хозяев росла клубника, теперь колосилась лебеда высотой в человеческий рост. На месте картофельного поля раскинулись заросли крапивы, такой жгучей и злой, что от одного взгляда на нее начинала чесаться кожа. А вдоль нашего общего забора, прямо под сенью моей великой Антоновки, Зинаида Петровна с особой любовью культивировала лопухи. Это были не просто лопухи, а настоящие мутанты с листьями размером с зонтик.
Сначала я не обращал внимания на ее странности. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не жгло пластиковый мусор по выходным. Но однажды теплым субботним утром, когда я сидел на веранде с чашкой кофе, над рабицей показалась голова Зинаиды Петровны в соломенной шляпе. Лицо ее выражало крайнюю степень возмущения.
— Сосед! — рявкнула она так, что с яблони вспорхнула стайка воробьев. — Нам нужно серьезно поговорить. Твое дерево нарушает мой биобаланс!
Я поперхнулся кофе и подошел к забору.
— Доброе утро, Зинаида Петровна. Какой еще биобаланс?
— Твоя яблоня! — она ткнула узловатым пальцем в сторону моей Антоновки. — Она отбрасывает тень! Ровно с четырнадцати ноль-ноль и до заката половина моего участка погружается во мрак.
— Ну, это естественный процесс, — мягко попытался я объяснить основы астрономии. — Солнце движется, тени удлиняются... Дерево растет здесь сорок лет.
— Мне плевать, сколько оно здесь растет! — отрезала соседка. — Из-за твоей тени у меня чахнет элитный бодяк! И лопух недополучает ультрафиолета! Посмотри на него, он же бледный, как поганка!
Я перевел взгляд на ее участок. Лопух-мутант выглядел прекрасно. Он был зелен, мясист и явно готовился захватить мир. Рядом с ним нагло топорщился пырей, а крапива угрожающе покачивала стеблями.
— Зинаида Петровна, — осторожно сказал я, — но это же сорняки.
— Сорняки — это в твоей зашоренной голове! — взвизгнула эко-шаманка. — Это дикоросы! Мощнейшие энерго-аккумуляторы! Я из этого лопуха делаю целебные смузи, которые чистят чакры. А из-за твоей яблони у моих дикоросов снижается уровень праны! Требую, чтобы ты спилил это чудовище!
Я опешил. Требовать спилить сорокалетнюю плодоносящую яблоню ради того, чтобы лучше росли сорняки? Это было за гранью добра и зла.
— Я не буду пилить Антоновку, — твердо ответил я. — Это память о деде. И вообще, она никому не мешает. По нормативам СНИП высокие деревья должны расти не ближе четырех метров от границы участка. Моя яблоня посажена в пяти метрах. Все по закону.
Зинаида Петровна сузила глаза. В них полыхнул недобрый огонь.
— Ах, по закону? Ну, держись, ботаник. Я тебе устрою выжженную землю.
С этого дня началась холодная война, которая быстро переросла в горячую фазу.
Зинаида Петровна перешла к активным боевым действиям. Первым делом она вооружилась строительной рулеткой. Каждое утро она выходила к забору и с маниакальным упорством измеряла длину тени от моей яблони. Она записывала данные в общую тетрадь с котятами на обложке, бормоча проклятия.
Затем в ход пошла артиллерия. К августу Антоновка начала сбрасывать первые яблоки — так называемую падалицу. Естественно, часть яблок, повинуясь законам гравитации, скатывалась по веткам и падала на территорию Зинаиды Петровны, аккурат в ее драгоценные лопухи.
Для соседки это стало казус белли. Каждое упавшее яблоко она воспринимала как химическую атаку. Она надевала толстые брезентовые рукавицы, собирала яблоки в ведро и с воинственными криками швыряла их обратно через забор. При этом она целилась в мою машину, в окна дома и лично в меня.
— Забирай свои токсичные отходы! — вопила она, отправляя в полет очередной плод. — Твои гнилушки окисляют мне почву! Моя лебеда теряет флавоноиды!
Я пытался сохранять хладнокровие. Я даже предложил ей: «Зинаида Петровна, да вы не бросайте, вы из них шарлотку испеките! Яблоки-то экологически чистые!». В ответ в меня полетел надкушенный слизняком плод, от которого я едва успел увернуться.
В сентябре ситуация накалилась до предела. Зинаида Петровна перешла к бюрократическому террору. Она написала жалобу председателю нашего СНТ, Семену Ильичу.
Семен Ильич был человеком глубоко несчастным. Больше всего на свете он любил тишину и рыбалку, но вместо этого ему приходилось разбираться с дачниками, которые не могли поделить счет за электричество или спорили из-за того, чья собака громче лает.
В один из пасмурных осенних дней Семен Ильич, тяжело вздыхая, подошел к моему забору. Рядом с ним, торжествующе скрестив руки на груди, стояла Зинаида Петровна.
— Вот! — драматично указала она на яблоню. — Полюбуйтесь, Семен Ильич! Этот баобаб высасывает все соки из моей земли. Моя плантация целебного амаранта (она указала на куст обыкновенной щирицы) находится на грани вымирания! Требую предписать ему спилить дерево, а корни выкорчевать!
Председатель поправил кепку, посмотрел на могучую Антоновку, на которой румянились сотни яблок, затем перевел взгляд на участок Зинаиды, напоминающий заброшенный пустырь в Чернобыльской зоне.
— Зинаида Петровна... — устало начал председатель. — Дерево посажено по правилам. От ствола до забора пять метров. Крона, конечно, раскидистая, но мы не можем заставить человека пилить здоровое, плодоносящее дерево.
— Оно затеняет мою территорию! — не сдавалась соседка. — Есть закон о праве на солнечный свет!
— Вы посмотрите, что у вас тут растет, — поморщился Семен Ильич. — У вас же бурьян один. Крапива вон до проводов скоро достанет. Вам бы покосить это все, а не на чужие яблони пенять. За сухостой и пожарную опасность я вам вообще штраф выписать могу.
Слова председателя стали для Зинаиды Петровны ударом ниже пояса. Ее лицо пошло красными пятнами.
— Ах вы... бюрократы! Прислужники системы! Вы ничего не понимаете в биодинамическом земледелии! — завизжала она. — Я дойду до суда! Я в ООН напишу! Вы у меня еще попляшете!
Семен Ильич махнул рукой и пошел прочь, бормоча что-то о том, что лучше бы он остался дома чистить карбюратор. Зинаида Петровна смерила меня испепеляющим взглядом, плюнула в сторону Антоновки и скрылась в своих джунглях.
Я думал, что на этом конфликт исчерпан. Как же я ошибался. Эко-шаманка решила перейти к диверсиям.
Наступили следующие выходные. Я приехал на дачу поздно вечером в пятницу, уставший после рабочей недели, затопил печь и крепко уснул.
Разбудил меня звук, который меньше всего ожидаешь услышать в дачной тишине ранним субботним утром. Это был надрывный, захлебывающийся рев бензопилы.
Я подскочил с кровати, накинул куртку прямо поверх пижамы и выскочил на крыльцо. Картина, открывшаяся моим глазам, была достойна кисти сюрреалиста.
У забора со стороны соседки стояла деревянная стремянка. На стремянке, балансируя как канатоходец, стоял местный забулдыга Витёк. В руках Витёк сжимал ревущую бензопилу. А внизу, поддерживая стремянку одной рукой и размахивая другой, стояла Зинаида Петровна.
— Пили ветку, Витя! Пили ее под корень! Всю половину кроны сноси! — командовала она, как адмирал Нельсон при Трафальгаре.
Витёк, который явно находился в состоянии легкого абстинентного синдрома, неуверенно тянулся полотном пилы к самой толстой ветке моей Антоновки, нависшей над соседским участком.
— Эй! Вы что творите?! — заорал я, бросаясь к забору. — А ну слезай оттуда!
Витёк вздрогнул, бензопила в его руках вильнула.
— О, хозяин проснулся, — прохрипел он. — Зинаида Петровна, а может не надо? Дерево-то хорошее, жалко.
— Пили, я тебе сказала! Двести рублей обещала — пили! Это моя воздушная территория! — орала соседка.
Я лихорадочно соображал, что делать. Перепрыгнуть забор? Вызвать полицию? Пока полиция доедет до нашего садового товарищества, Витёк успеет изуродовать половину дерева.
Но тут вмешалась сама природа. Или карма. Или дух моего покойного деда-агронома, который не мог спокойно смотреть на это варварство.
Моя Антоновка была деревом старым и мудрым. На той самой толстой ветке, к которой тянулся Витёк, висело несколько огромных, перезревших яблок. Они уже давно просились на землю.
В тот момент, когда Витёк, подбадриваемый криками Зинаиды, все-таки занес пилу и прикоснулся к коре, стремянка под ним предательски шатнулась на неровной земле. Витёк инстинктивно дернулся, ветка тряхнулась.
Одно из самых крупных яблок — граммов на триста, плотное как бильярдный шар — оторвалось от плодоножки и совершило идеальное падение. Оно спикировало точно на голову Витька, издав глухой звук «бум!».
— Ой, блин! — взвыл Витёк.
От неожиданности он выпустил бензопилу. Инструмент, ревя двигателем, полетел вниз. Зинаида Петровна, увидев падающую на нее пилу, издала ультразвуковой визг и отпрыгнула в сторону — прямо в заросли своей элитной, двухметровой крапивы.
Стремянка, лишившись поддержки, медленно завалилась набок. Витёк рухнул в соседний куст гигантского лопуха, смяв его, как бумажный. Бензопила с чавкающим звуком воткнулась в землю в миллиметре от брошенной соседской калоши и заглохла.
Наступила звенящая тишина, прерываемая только стонами Витька и яростным шипением Зинаиды Петровны, которая барахталась в крапиве, получая массированную дозу муравьиной кислоты во все открытые участки тела.
Я стоял у забора, тяжело дыша, и смотрел на это поле боя.
Через минуту из зарослей показалась Зинаида Петровна. Она была красна как вареный рак. Ее соломенная шляпа съехала набекрень, а лицо выражало абсолютное, хтоническое отчаяние.
— Мой лопух... — прошептала она, глядя на расплющенное тело Витька, который уютно свернулся калачиком на руинах ее «биодинамической плантации». — Он раздавил мой лопух.
— Зинаида Петровна, — тихо, но очень весомо сказал я. — Если я еще раз увижу вас или кого-либо с пилой возле моего дерева, я клянусь, я засажу весь свой участок борщевиком Сосновского. И поставлю вентиляторы, чтобы семена летели прямо к вам. Вы поняли?
Она не ответила. Она молча вытащила Витька за шкирку, сунула ему в руку бензопилу и вытолкала за калитку.
С того дня прошло два месяца. Наступила глубокая осень.
Инцидент с бензопилой стал поворотным моментом в наших отношениях. Зинаида Петровна, видимо, осознав, что природа умеет давать сдачи (в виде летающих яблок и жгучей крапивы), внезапно сменила тактику. А может быть, на нее подействовал визит пожарного инспектора, которого Семен Ильич все-таки вызвал из принципа, и который выписал соседке внушительный штраф за разведение сорной растительности.
Так или иначе, в одни выходные на участок Зинаиды заехал трактор с косилкой. За пару часов он сровнял с землей все ее дикоросы, бурьяны и элитные лопухи. Эко-шаманка стояла на крыльце с поджатыми губами, но не вмешивалась.
Теперь тень от моей Антоновки ровно в четырнадцать ноль-ноль ложилась на аккуратно скошенную, ровную землю.
В один из октябрьских дней, когда деревья уже сбросили листву, я собирал последние яблоки. Урожай в этом году был невероятным. Я набрал несколько ящиков и вдруг, повинуясь какому-то странному порыву, выбрал десяток самых крупных, идеальных яблок, без единой червоточинки. Положил их в плетеную корзинку.
Я подошел к забору. Зинаида Петровна ковырялась в земле, сажая луковицы тюльпанов — нормальных, обычных тюльпанов.
— Зинаида Петровна! — позвал я.
Она выпрямилась, подозрительно глядя на меня.
— Чего тебе?
— Вот, возьмите, — я протянул ей корзинку через забор. — Антоновка. Лежкая. До весны долежит, если в погреб убрать. Для смузи, конечно, не пойдет, но шарлотка из нее получается мировая.
Соседка долго смотрела на яблоки. В ее взгляде боролись гордость и практичность. Практичность победила. Она молча взяла корзинку.
— У меня... это... — буркнула она, отводя глаза. — Мята есть. Перечная. Разрослась тут в углу. Нормальная мята, не сорняк. К чаю. Надо?
— Не откажусь, — улыбнулся я.
Моя старая яблоня тихо покачивала голыми ветвями на осеннем ветру. Она выстояла в этой войне. Она сохранила свои ветви, спасла участок от зарастания бурьяном, и, кажется, даже смогла пробить брешь в толстой броне соседского безумия.
А весной она снова зацветет. И я снова поставлю под ней шезлонг, заварю чай со свежей перечной мятой и буду слушать, как гудят пчелы, собирая нектар с цветов, не обращая внимания ни на какие заборы.