По моим детским воспоминаниям, из огромного количества ремесленников и торговцев, ходивших по бакинским дворам, больше всего недолюбливали старьевщиков — тех, что скупали старые вещи.
Особенно они нервировали бакинок старшего поколения, что в мой неокрепший мозг совершенно не укладывалось: вроде старушки и старьевщики созданы друг для друга.
Причину такого несоответствия я понял много позже, когда по наивности завёл домашнего вредителя. Освоившись на новом месте, он стал постепенно выносить старые вещи: сначала нуждающимся семьям знакомых, а потом и вовсе нашёл какой-то пункт приёма. Только тогда я понял причину нелюбви пожилых бакинок к старьевщикам — казалось, что со старыми вещами исчезает и часть прежней жизни.
А вредитель был наказан: я спрятал его свадебное платье и сказал, что отдал нуждающейся знакомой. За что был сослан на диван. Ссылка была недолгой, так как тогда я ещё представлял немалую постельную ценность, зато старые вещи перестали утекать в неизвестном направлении.
А теперь к воспоминаниям. Как поймёте из текста, не моим. Я не могу так складно.
Верхний город моего детства
Бакинец — понятие многослойное и неуловимое. Оно меняется от поколения к поколению, зависит от района, где человек вырос, от семейного уклада, воспитания, образования, удачи, жизненного опыта и еще бесчисленного множества обстоятельств, из которых складывается человеческая судьба. Поэтому каждый бакинец носит в себе свой собственный Баку.
Мне часто вспоминается старая улица Мирза Фатали на углу Кецховели — та самая, где когда-то, словно в другой жизни, были сделаны мои первые шаги. Дома стояли вплотную друг к другу, образуя непрерывную каменную линию фасадов. На крыше одного из древних строений примостилась покосившаяся голубятня. А на этой крыше мальчишка в выцветшей рубашке свистел так пронзительно, что голуби взмывали в небо целыми стаями. В руках у него был длинный шест с привязанным к концу алым лоскутком, который трепетал на ветру. Тем мальчишкой был я.
Помню огромное фисташковое дерево. Под его раскидистой кроной торговцы раскладывали свежую рыбу и зелень. Женщины торопились к ним, привлеченные громкими зазывными голосами. Помню и горбатого Юсифа — человека неопределенного возраста, который был такой же неотъемлемой частью улицы, как само дерево или закопченный чан для варки кира — битума, которым заливали крыши, чтобы они не протекали.
Юсиф тонким фальцетом выкрикивал:
— Исти кутаб! Исти кутаб!
Горячие кутабы были огромными, вкусными, щедро посыпанными кислым сумахом. Стоил такой кутаб целый рубль — еще тот, старый, дореформенный.
Иногда по улице проходил старьевщик с тележкой.
— Ас-та-р-ы ве-щч по-ку-па-йым! — растягивал он слова.
Ему за копейки сдавали ненужный хлам, залежавшийся по углам домов и сараев. Пожилые женщины старьевщика недолюбливали.
— Опять пришел, глаза мозолит, — ворчала какая-нибудь соседка, выглядывая из окна.
Этот район в годы моего детства называли Верхним городом. Махалля здесь были похожи друг на друга словно родные сестры: те же булыжные мостовые, те же невысокие дома, те же уютные дворики.
Из открытых окон на улицу выплывали протяжные звуки мугама. Они поднимались сквозь ветви фисташкового дерева, сквозь годы и судьбы, словно стремясь к самой вечности. Казалось, что в эти минуты время останавливается. Мир исчезал, оставалась лишь музыка — великая, древняя, божественная.
Память устроена странно. Она бережно хранит самые яркие мгновения, а будничные дни растворяются где-то за пределами воспоминаний.
Но был еще и Нижний город, куда мы обязательно спустимся. Однако прежде нельзя не сказать несколько слов об Ичери Шехер — Внутреннем городе, окруженном мощными зубчатыми стенами. Когда-то именно здесь находился весь средневековый Баку.
Ичери Шехер не принадлежал ни Верхнему, ни Нижнему городу. Он существовал отдельно, как особый мир. Это было зерно, из которого вырос огромный город. Над крепостью возвышалась Девичья башня — вечный символ Баку. Для нашего города она значила примерно то же, что Нотр-Дам для Парижа.
В годы нашего детства Ичери Шехер еще не превратился в туристическую достопримечательность. Здесь жили родственники, друзья, знакомые. И только много позже, уже взрослым человеком, я по-настоящему почувствовал красоту этих улиц, скрывающих старинную тайну.
Нижний город и его ритм
Жизнь в Нижнем городе текла совершенно иначе. На наших махалля царила размеренность, а здесь с утра до ночи кипела разноязыкая толпа. Люди говорили главным образом по-русски, но на том особом бакинском русском, который и сегодня позволяет землякам узнавать друг друга после нескольких фраз.
Для мальчишек Нижний город был прежде всего царством трамваев. С ними было связано одно из любимых дворовых развлечений — опасное и безрассудное. Мы вскакивали на площадку движущегося вагона и спрыгивали на ходу. Забава исчезла лишь тогда, когда появились трамваи с автоматическими дверями.
В Нижнем городе находился кинотеатр «Вэтэн», где однажды весь наш класс смотрел «Белоснежку и семь гномов». Был Театр юного зрителя, куда нас тоже водили организованно. Был Дом пионеров. Был Театр оперы и балета, который позже пережил пожар и восстановление. Была консерватория с памятником Узеиру Гаджибекову перед входом.
Хорошо помню запах табачной фабрики. Его можно было почувствовать задолго до того, как фабрика появлялась в поле зрения. Неподалеку находилось место, которое мы называли биржей. Сегодня его наверняка назвали бы тусовкой.
Здесь постоянно собирались таристы, кяманчисты, ханенде. Они формировали ансамбли для свадеб и праздников, отправляясь не только по Азербайджану, но и далеко за его пределы.
Если продолжить путь сверху вниз, следующим памятным местом станет Шемахинка. Название возникло потому, что когда-то здесь проходила дорога на Шемаху. В годы моего детства по ней пролегали трамвайные рельсы.
У Бешмяртебе — первого пятиэтажного дома Баку — трамвай поворачивал к Сабунчинке, старому железнодорожному вокзалу. На площади перед ним продавались знаменитые пирожки с ливером — «собачья радость».
Отсюда можно было выйти к старому Бакинскому цирку. Цирк был небольшим, но впечатления оставлял огромные. Помню борцов, усатых пехлеванов, канатоходцев под самым куполом и клоуна, заставлявшего публику смеяться до слез.
Цирк был маленьким. Восторг — безмерным.
Нефтчи, Торговая и Бульвар
Что объединяло жителей Советской улицы и Коммунистической, Верхнего и Нижнего города? Прежде всего — любовь к футбольной команде «Нефтяник», позже ставшей «Нефтчи».
Эта любовь появилась задолго до бронзового успеха 1966 года. Имена Банишевского, Туаева, Маркарова, братьев Бабаевых, Крамаренко, Гаджиева и других футболистов знали даже люди, никогда не считавшие себя болельщиками.
Объединяла нас и Торговая — бакинский Бродвей. По вечерам можно было по нескольку раз встречать одних и тех же знакомых, раскланиваться с ними и украдкой ловить взгляды самых красивых девушек на свете.
Любимым местом знакомств был и филармонический сад. Люди старшего поколения называли его губернаторским. Здесь пьяняще пахли красные и белые олеандры. И всякий раз, встречая их в Турции или Греции, я невольно вспоминаю Баку.
Замечательные танцевальные вечера проходили в Нагорном парке имени Кирова. С высоты открывался великолепный вид на бухту и город.
А дальше раскидывался Бульвар. Просто Бульвар — так его называли раньше и, хочется верить, называют до сих пор.
Для моего поколения это место особенное. Бульвар той эпохи — это бабушки с внуками, шахматисты и нардисты, влюбленные пары среди сосен и оливковых деревьев. В праздники здесь творилось настоящее столпотворение.
Мы не изучали понятие дружбы народов. Мы просто жили рядом, учились вместе и выбирали друзей по единственному критерию — хороший человек или нет.
С весны до поздней осени Бульвар напоминал огромную живую артерию, по которой текла энергия поколений и народов, создавших неповторимый облик старого Баку.
Мы помним Бульвар с купальнями, парусниками у пирса, деревянным рестораном Каспара и, конечно, знаменитой парашютной вышкой, вокруг которой каждый вечер разворачивалось настоящее представление.
Море и бакинство
Но главным героем Бульвара всегда оставалось море.
Оно было рядом постоянно — шумело, переливалось под солнцем, дышало соленым ветром, жило своей загадочной жизнью. Для нас, бакинских мальчишек, море не было просто частью пейзажа. Оно было чем-то большим — мечтой, приключением, обещанием дальних дорог.
Помните ли вы, мальчишки того времени, какое волнение вызывали пароходные гудки? Их мощные голоса долго плыли над водой, постепенно растворяясь в жемчужной дымке за полоской острова Нарген.
Там, вдали, начинался иной мир, недоступный нашему детскому пониманию и потому особенно притягательный.
На причале стоял военный катер, кажется, носивший название «Пионер». Сегодня трудно сказать, почему он находился именно там и какие задачи выполнял. Но в нашем воображении этот небольшой кораблик превращался в настоящий грозный крейсер. Его зачехленные пушчонки смотрели в сторону моря, а мы с благоговением рассматривали его с берега.
Когда однажды катер исчез, на Бульваре словно стало чего-то не хватать. Только годы спустя я понял, что исчезла еще одна маленькая деталь детства, которая незаметно делала мир уютнее и понятнее.
Мимо нашего «крейсера» сновали прогулочные катерки. Они вспенивали зеленоватую, немного маслянистую воду бухты и торопились вслед за большими судами, чьи басовитые гудки затихали за Наргеном.
Катера отходили от причала под музыку. Над морем звучал знакомый тенор, умоляющий с трогательной грустью:
— Вернись, тебя любовь зовет, вернись...
Тогда казалось, что эта песня принадлежит самому Баку.
Сегодня все это вспоминается как кадры из старого фильма. Очень доброго, очень светлого, немного наивного. Фильма, в котором мы одновременно были и зрителями, и действующими лицами.
Возможно, память идеализирует прошлое. Возможно, детство всегда кажется счастливее, чем было на самом деле. Но мне по-прежнему кажется, что никогда потом жизнь не дарила такой искренней радости, такого полного ощущения счастья, какое мы испытывали тогда — на улицах старого Баку, на Бульваре, у моря.
Баку — самая яркая звезда среди городов Азербайджана. Хранитель традиций, культуры и памяти поколений. Город-труженик и город-воин, который на протяжении веков не раз пытались покорить, разрушить, стереть из истории, но который всякий раз возрождался и продолжал жить.
Это город удивительной судьбы, город, умеющий хранить прошлое и при этом смотреть вперед.
Так что же все-таки объединяет бакинцев?
Если ответить одним словом, то это бакинство.
Его невозможно измерить, описать формулой или разложить по полочкам. Оно живет не в логике, а в ощущениях. В голосах старых дворов и узких улочек. В запахе моря и табака. В криках торговцев и звуках мугама, льющегося из распахнутых окон. В футбольных матчах «Нефтчи», в прогулках по Торговой, в вечернем Бульваре и в воспоминаниях о детстве.
Это особое состояние души.
В нем удивительным образом сочетаются стойкость и жизнелюбие, предприимчивость и добродушие, способность посмеяться над собой и философское отношение к неизбежным ударам судьбы.
Англичане говорят, что нельзя сказать «бывший аристократ», так же как нельзя сказать «бывший сенбернар».
Точно так же невозможно сказать — «бывший бакинец».
Куда бы ни забросила человека судьба, на какие бы дальние берега и континенты он ни уехал, в нем навсегда останется частица этого города — его неба, его моря, его улиц и его людей.
Потому что бакинство — это не место жительства.
Это память. Это характер. Это судьба.
И, наверное, одна из самых дорогих вещей, которые человек проносит через всю свою жизнь.
2008 год.
Об авторе
Фархад Муталибович Агамалиев — азербайджанский журналист, писатель, сценарист и общественный деятель. Родился в 1946 году Баку. Окончил сценарный факультет ВГИКа, работал в кинематографе, по его сценариям были сняты художественные фильмы.
С юных лет публиковал рассказы и публицистические статьи в республиканской и всесоюзной прессе. В разные годы был кинообозревателем газеты «Советская культура», возглавлял газету «Панорама Азербайджана» и журнал «Восточный экспресс», сотрудничал с изданиями «Баку» и «Азербайджанский Конгресс».
С 1993 по 2004 год находился на дипломатической службе, руководя пресс-службой посольства Азербайджана в России.
Скончался 19 сентября 2012 года в Москве на 67-м году жизни.