Ева родилась утром, три двести. Кулачки сжаты так, будто уже знала, за что придётся держаться. А вечером, когда я впервые за сутки почувствовала что-то похожее на покой, на тумбочке загорелся экран Диминого телефона.
Но до этого было хорошее. Дима пришёл с букетом, и это были не розы, а хризантемы. Белые, с мелкими веточками зелени, от которых палата запахла прохладно и чисто. Ваз в роддоме нет, и он пристроил цветы в пластиковый стакан из-под компота. Сел рядом, посмотрел на Еву в люльке и сказал: «Она на тебя похожа». Я ответила: «Она похожа на помятый персик». Он засмеялся. И я засмеялась. У нас было минут пять, когда всё казалось правильным.
Потом он вышел позвонить маме: три двести, девочка, все пальцы на месте. Телефон бросил на тумбочке. Он всегда так делал.
Экран загорелся от входящего. Имя и начало текста на заблокированном экране, как обычно.
«Оля: Бортики высохли, повешу завтра утром. Цвет как ты хотел, тёплый 😊»
Я прочитала и перечитала. И ещё раз.
Бортики. Цвет. «Как ты хотел». Смайлик.
Ева заворочалась в люльке, и я потянулась поправить ей одеяло. Рука двигалась сама, а в голове уже запускалось другое.
Кто такая Оля и какие бортики. Почему «как ты хотел». И почему я ничего об этом не знаю.
Дима вернулся через три минуты. Я промолчала. Он забрал телефон, сунул в карман куртки, наклонился и поцеловал меня в лоб. «Мама плачет от счастья», - сказал он. Я кивнула. И с этого момента начала считать.
Два дня в роддоме я кормила Еву, не спала и слушала, как соседка по палате ругается с мужем из-за не той коляски. И думала. Всё остальное время думала.
Дима приходил каждый вечер. Приносил яблоки, кефир, чистую футболку. Сидел полчаса, гладил Еву по голове, спрашивал, как я. Я отвечала «нормально». Он не слышал, что в этом слове не осталось ничего нормального.
На второй день он дважды выходил позвонить. Один раз объяснил: «С работы». Второй просто махнул рукой: «Серёга». Серёга, школьный друг, такой же монтажник. Они вечно что-то обсуждали.
Но я уже собирала свою версию.
Может, ты знаешь, как это бывает. Одно сообщение, и голова делает остальное сама. Ты больше не ищешь объяснений. Ты ищешь подтверждений. И находишь.
Три недели назад Дима пришёл домой, а от куртки пахло краской. Я спросила. Он ответил: «Серёге помогал стену красить». Тогда я не придала значения. Теперь вспомнила.
Он стал стирать рубашки отдельно. Раньше я закидывала всё вместе, а тут он начал складывать грязное в стопку и сам запускать машинку. «Ты же на сносях, не таскай». Звучало заботливо. В моей новой версии читалось иначе.
А однажды вечером, когда я уже засыпала, он тихо вышел на балкон и говорил по телефону минут десять. Я расслышала обрывки: «Да, завтра» и «Нет, лучше с утра».
Всё ложилось одно к одному.
Даже хризантемы. Красивые и необычные, явно не из ларька у остановки. Как будто кто-то подсказал, что купить. Или как будто у него появилась привычка выбирать цветы.
До декрета я работала на пункте выдачи: сканировала штрихкоды, сверяла номера заказов, проверяла строчки в накладных. Привычка замечать нестыковки перешла на всё остальное. И сейчас работала против меня.
Ночью Ева спала рядом, тёплая и тяжёлая, а я лежала и по кусочкам собирала чужую женщину. Её звали Оля. Шила что-то на заказ. Знала, какой цвет ему нравится. И писала так, будто они виделись не раз и не два.
На четвёртый день Дима приехал нас забирать.
Загрузил сумку в багажник, пристегнул Еву в автолюльке. Я села впереди. Тверь за окном была мокрая, ноябрьская, с листьями на бордюрах. И я думала: вот ты едешь домой с ребёнком, у тебя должно быть хорошо, а ты сидишь и решаешь, хватит ли голоса на один вопрос.
Хватило на светофоре, за два квартала до дома.
• Кто такая Оля?
Дима посмотрел на меня, потом на дорогу и снова на меня. Сзади посигналили.
• Ты читала мой телефон?
• Он сам загорелся. Сообщение на экране. «Бортики высохли». Кто она, Дим?
Он тронулся. Молчал секунд десять. Потом сказал:
• Подожди до дома. Просто подожди. Пожалуйста.
Это «пожалуйста» меня добило. В моей голове оно значило одно: дай время придумать, что соврать. Я отвернулась к окну. Молчала до подъезда. Ева спала на заднем сиденье. За стеклом мелькали дворы, мокрая площадка, чей-то спаниель.
Третий этаж. Дима открыл дверь и пропустил вперёд.
Я зашла, поставила сумку, прижала Еву к плечу. Посмотрела направо.
Там, где стоял старый комод с нашим барахлом и гладильная доска, которую я никогда не могла нормально сложить, было другое. Кроватка. Белая, с деревянными рейками. Над ней тканевый мобиль: три птички из фетра, серая, жёлтая и голубая. Бортики в мелкий горошек. А стена за кроваткой покрашена в цвет топлёного молока. Неделю назад там были обои в полоску, которые начали отходить у потолка.
На полке стопка пелёнок, которые я не покупала. Ночник-облако. И маленькая карточка, прислонённая к лампе: «Евочке от папы».
Я стояла и молчала.
Дима за спиной тоже молчал. Потом сказал негромко:
• Оля, знакомая Серёги. Шьёт на заказ: бортики, мобили, чехлы. Я ей показывал фотки, которые ты мне скидывала. Помнишь, картинки детских комнат? Она по ним всё сделала.
Я помнила. Скидывала и думала: когда-нибудь. Когда будут деньги.
• Стену красил сам. Тогда, когда говорил, что у Серёги. Серёга помогал кроватку собрать. А вчера Оля приехала, повесила бортики и мобиль. Хотел, чтобы ты вернулась и увидела.
Ева пискнула у меня на плече. Я качнула её, потрогала пальцем серую птичку на мобиле. Мягкий фетр и лёгкий запах лаванды.
Знаешь, что я почувствовала?
Не радость. Не сразу.
Стыд. Тихий, вязкий, от которого хочется сесть на пол и закрыть лицо.
За четыре дня я выстроила в голове целую жизнь. С другой женщиной, с чужими рубашками, с конспирацией. Поверила мгновенно, будто только и ждала повода. Будто проще было допустить предательство, чем поверить, что человек рядом просто хотел сделать хорошее.
Дима стоял в коридоре и ждал. Он не знал, что три ночи я прокручивала сцену, после которой могло рассыпаться всё. Для него это был сюрприз. Для меня тоже, но другой.
Я положила Еву в кроватку. Она не проснулась. Птички чуть качнулись.
• Спасибо, - сказала я.
И села на пол рядом. Не от слабости. От того, как просто оказалось чуть не сломать то, что строилось целый месяц. Одним сообщением на чужом экране. Одним подозрением. И молчанием, которое я сама выбрала вместо вопроса.
Дима сел рядом. Мы молчали, Ева сопела, а за окном шёл дождь.
Прощать было не за что. А вот понять, откуда во мне эта готовность к худшему и почему она проснулась именно тогда, когда рядом спал самый маленький человек в моей жизни... С этим предстояло разобраться. Не сегодня. Но скоро.
Если тебе знакомо это чувство, когда голова бежит быстрее правды, оставайся на канале. Здесь истории про настоящую жизнь. Без лака и без готовых ответов 😉