Лариса поставила на стол коробку конфет.
Большую.
Красивую.
С золотой ленточкой, будто внутри не конфеты, а дипломатический жест.
— Это вам, — сказала она.
— Спасибо.
— Хорошие. Дорогие.
Она произнесла это не хвастливо. Скорее предупредительно. Как будто я должен был сразу понять: подарок не простой, у него есть вес, история и, возможно, скрытая бухгалтерия.
Я посмотрел на коробку, потом на Ларису.
— Вы всегда уточняете, что подарок дорогой?
Она замерла.
— Нет.
Пауза.
— Ну… иногда.
Ей было пятьдесят семь. Женщина ухоженная, собранная, с хорошей стрижкой и лицом человека, который умеет держаться в руках даже тогда, когда внутри уже третий акт семейной драмы и хор родственников поёт: «Мама опять обиделась».
Пришла она не из-за конфет, конечно.
Конфеты просто вошли в кабинет первыми и сразу честно обозначили тему.
Подарки.
Обиды.
Дети.
И вечное материнское: «Я для них всё, а они…»
— Я понимаю, что звучит некрасиво, — сказала Лариса. — Но мне больно. Я правда стараюсь. Я же не для себя покупаю. Я для них.
— Для детей?
— Для сына и дочери. Они взрослые уже. Сыну тридцать два, дочери двадцать девять. У обоих семьи. Работают. Живут отдельно. Я не лезу.
Последнюю фразу она произнесла слишком быстро.
Опыт подсказывает: когда человек на первой встрече отдельно сообщает «я не лезу», обычно где-то рядом уже лежит длинная история про то, как все почему-то закрывают дверь изнутри.
— А что случилось?
Лариса вытащила телефон.
— Вот.
На экране была переписка с дочерью.
Лариса отправила фотографию коробки с кухонной машиной. Не дешёвой. Очень не дешёвой. Из тех приборов, которые выглядят так, будто сейчас сами замесят тесто, испекут хлеб, выплатят ипотеку и дадут совет по личной жизни.
Сообщение Ларисы:
«Купила тебе на годовщину. Давно хотела такую?»
Ответ дочери:
«Мам, спасибо, но зачем так дорого? Мы же договорились без крупных подарков».
Лариса:
«Я хотела сделать приятное».
Дочь:
«Спасибо. Просто мне неудобно. Давай в следующий раз без таких трат».
Лариса:
«Понятно».
Дочь:
«Мам, ты обиделась?»
Лариса:
«Нет».
Классика семейной переписки.
«Нет» в таких случаях обычно означает: да, обиделась, уже мысленно похоронила отношения, написала внутреннюю речь на поминках благодарности и теперь жду, когда вы догадаетесь.
— Я не обиделась, — сказала Лариса.
Я молчал.
— Ну… сначала нет.
Я снова молчал.
— Потом да.
— На что именно?
Она вспыхнула.
— На равнодушие! Я выбирала. Ездила. Сравнивала. Читала отзывы. Деньги потратила. Не последние, но всё равно. Хотела, чтобы ей было приятно. А она: “Зачем так дорого?” Ну что это такое?
— А какой реакции хотелось?
Лариса открыла рот.
Закрыла.
И вдруг сказала почти детским голосом:
— Чтобы обрадовалась.
Вот там уже появилась не уверенная женщина с дорогими конфетами, а мать, которая ждала от взрослой дочери не «спасибо», а подтверждение: мама нужна, мама важна, мама угадала, мама хорошая.
Подарок был не только подарком.
Он был просьбой.
Только просьбой, завернутой в коробку с гарантией и насадками для теста.
— Что именно должна была сделать дочь? — спросил я.
— Ну… сказать: “Мамочка, спасибо, ты такая внимательная”. Позвонить. Поговорить. Может, приехать. Не знаю.
— Вы ей это сказали?
— Что?
— Что хотите разговора, тепла, внимания.
Лариса посмотрела на меня так, будто я предложил ей прийти к дочери с транспарантом «Пожалуйста, любите меня по четвергам».
— Нет, конечно.
— Почему “конечно”?
— Это же унизительно.
Вот она, первая дверь.
Попросить внимания — унизительно.
Купить дорогой подарок и ждать, что внимание выдадут автоматически, — нет.
У психики странная логика, но очень человеческая.
Многим людям легче потратить деньги, силы, время, нервы, чем сказать простую фразу:
«Я скучаю».
«Мне хочется, чтобы ты позвонила».
«Мне важно провести с тобой время».
«Я боюсь быть тебе ненужной».
Такие фразы слишком голые.
А подарок — одетый.
У него есть приличный вид. Чек. Упаковка. Повод. Социальное одобрение.
Подарок можно вручить и не выглядеть нуждающимся.
Только внутри он иногда приходит с маленьким невидимым счётом.
Не обязательно денежным.
Чаще эмоциональным.
«Я подарила — ты порадуйся так, чтобы мне стало легче».
«Я потратилась — ты покажи, что я важная».
«Я старалась — ты не имеешь права быть нейтральной».
«Я дала — теперь верни мне чувство нужности».
И если человек рядом не знает, что ему выдали не просто подарок, а эмоциональный кредит, начинается скандал без объявления условий.
Лариса долго рассказывала про детей.
Сына звали Артём.
Дочь — Настя.
Артёму она недавно купила дорогие зимние ботинки.
— Он всё ходит в каких-то своих, — сказала Лариса. — Я вижу — старые уже. Носы сбиты. Ну как он ходит? У него должность, люди смотрят.
— Он просил ботинки?
— Нет.
— Хотел именно эти?
— Я лучше знаю, какие нормальные.
Фраза прозвучала быстро и привычно.
— И как он отреагировал?
— Сказал: “Мам, спасибо, но я сам бы купил”. И поставил коробку в прихожей. Даже не примерил при мне.
— Вам хотелось, чтобы примерил?
— Конечно.
— И?
— Я сказала: “Можешь вообще выбросить”.
— А он?
— Обиделся.
— На что?
Лариса пожала плечами.
— Молодёжь сейчас вся нежная.
Я улыбнулся.
Этой фразой можно закрыть почти любой неудобный разговор. «Молодёжь нежная», «все неблагодарные», «мы так не росли», «раньше уважали родителей».
Иногда это правда про поколение.
Но чаще — про то, что взрослому родителю больно видеть: дети больше не принимают любовь в той форме, в которой родитель умеет её давать.
Лариса умела давать через полезное.
Купить.
Привезти.
Оплатить.
Выбрать.
Передать.
Заказать.
Устроить.
Предупредить.
Она была человеком действия.
Если у дочери простуда — Лариса уже у двери с пакетом лекарств, лимонами, куриным бульоном, двумя банками мёда и выражением лица «я же мать, я обязана вторгнуться».
Если сын сказал, что ищет куртку, — Лариса уже в трёх торговых центрах, присылает фото, спорит с продавцом и покупает не куртку, а комплект «нормальный мужчина зимой».
Если внуку нужен самокат — она покупает лучший.
Не тот, который просили.
А лучший.
Потому что «дети не разбираются».
И каждый раз ждёт благодарности.
Не формальной.
Не смайлик.
Не «спасибо, мам».
А такой, чтобы внутри наконец стало тепло.
— У меня ощущение, — сказала она, — что я всё время стучусь в закрытую дверь.
— Чем стучитесь?
— Заботой.
— А они что слышат?
Она нахмурилась.
— Не знаю.
— Может быть, контроль?
Лариса резко выпрямилась.
— Я не контролирую.
— Хорошо.
— Я просто помогаю.
— Даже когда не просят?
— А что, надо ждать, пока попросят? Я мать.
Вот тут обычно и начинается самое сложное.
Потому что для родителя забота — это часто язык любви.
А для взрослого ребёнка непрошеная забота может звучать как недоверие.
Мать думает: «Я купила тебе ботинки, потому что люблю».
Сын слышит: «Ты сам не справишься даже с обувью».
Мать думает: «Я подарила кухонную машину, потому что хочу радости».
Дочь слышит: «Теперь я должна радоваться правильно, иначе мама снова обидится».
Мать думает: «Я привезла продукты».
Дети слышат: «У нас опять проверка холодильника».
И никто вроде не злодей.
Просто один человек передаёт любовь в форме посылки, а другой получает её как груз.
— Вы говорили детям, что вам одиноко? — спросил я.
Лариса отвела взгляд.
— У меня есть муж.
— Я не спрашивал, есть ли муж. Я спросил, одиноко ли.
Она замолчала.
Муж у Ларисы был. Спокойный, домашний, по её словам — «нормальный». То есть не пьёт, не гуляет, пенсию получает, по выходным смотрит передачи про рыбалку, хотя сам последний раз рыбачил в 1998 году и то случайно.
— С ним всё нормально, — сказала Лариса.
Слово «нормально» в кабинете вообще удивительное. Оно может означать что угодно: от «мы счастливы» до «мы давно живём как два предмета мебели, но шкаф хотя бы не спорит».
С мужем они разговаривали в основном о быте.
Что купить.
Куда поехать.
Кому позвонить.
Что сломалось.
Сколько стоит.
А вот о том, что Ларисе страшно стареть и становиться ненужной, она с ним не говорила.
— Зачем его грузить? — сказала она.
И всё стало понятнее.
Лариса не просила напрямую.
Никого.
Мужа не грузила.
Детям не навязывалась.
Подругам не жаловалась.
Она просто покупала дорогие подарки и ждала, что кто-нибудь через них прочитает её внутреннее письмо.
«Посмотрите на меня».
«Скажите, что я хорошая мать».
«Пожалуйста, не отодвигайтесь так быстро».
«Я не понимаю, кто я, если вам больше ничего от меня не нужно».
Но письмо было без текста.
Только с чеком.
История Ларисы тянулась из детства, как это часто бывает.
Её мать тоже любила через жертву.
Только не деньгами — трудом.
Вставала в пять.
Готовила.
Стирала руками.
Мыла полы.
Шила.
Тащила сумки.
И обязательно потом говорила:
— Я для вас всю жизнь положила.
Эта фраза была семейным гимном.
Произносилась на кухне, в коридоре, возле плиты, у гладильной доски, иногда просто для профилактики.
Если Лариса хотела гулять — мама вздыхала:
— Конечно, иди. Я тут сама.
Если Лариса не доела суп — мама говорила:
— Я старалась, а тебе всё не так.
Если Лариса получала четвёрку — мама молчала так выразительно, что любая двойка позавидовала бы силе воздействия.
Любовь в этой семье всегда шла вместе с долгом.
Тебя кормят — будь благодарна.
Тебя одели — не спорь.
Тебе купили — радуйся.
Для тебя старались — не имей отдельного лица.
— Я ненавидела, когда мама так говорила, — призналась Лариса.
— А сейчас?
Она посмотрела на меня настороженно.
— Что сейчас?
— Сейчас вы часто говорите детям: “Я для вас стараюсь”?
Лариса открыла рот.
Закрыла.
Потом тихо сказала:
— Говорю.
Вот это один из самых неприятных моментов в терапии.
Когда человек обнаруживает, что стал похож на того, от кого всю жизнь внутренне уходил.
Не полностью.
Не во всём.
Но в главном механизме.
Лариса не хотела давить на детей чувством вины.
Она хотела любви.
Но способ взяла старый: дать так, чтобы другой почувствовал долг.
Потому что в её внутреннем мире любовь без долга казалась ненадёжной.
Если я просто скажу «приходи, я соскучилась», ребёнок может не прийти.
А если я купила подарок, привезла продукты, помогла с ремонтом, посидела с внуком, оплатила — у меня вроде появляется право ждать.
Право обижаться.
Право сказать: «После всего, что я для тебя…»
Эта фраза — эмоциональный лом.
Ею можно вскрыть любую дверь.
Только после этого люди обычно уже не хотят заходить в дом.
— Они стали реже приезжать, — сказала Лариса. — Особенно дочь.
— Что она говорит?
— Что занята.
— Вы верите?
— Нет. Думаю, избегает.
— А если избегает, то чего?
Лариса помолчала.
— Моих обид.
Сказала — и сама испугалась.
Потому что это было уже не про «неблагодарных детей».
Это было про вклад Ларисы в эту дистанцию.
Очень болезненная вещь: понять, что близкие отдаляются не потому, что не любят, а потому что рядом с тобой всё время надо сдавать экзамен на благодарность.
Дочь приезжает.
Мама уже накрыла стол.
Три салата.
Горячее.
Торт.
Подарок.
Пакет с «я тут тебе взяла».
Дочь ещё не сняла обувь, а уже должна радоваться.
Правильно радоваться.
Достаточно тепло.
Достаточно долго.
Сразу заметить новое блюдо.
Сказать, что вкусно.
Сказать, что подарок нужный.
Не забыть обнять.
Не слишком быстро уехать.
Не сказать «мам, не надо было».
Потому что «не надо было» для Ларисы звучит как «ты не нужна».
Хотя дочь, возможно, имеет в виду ровно то, что говорит: мам, не надо было тратить деньги.
Но внутри Ларисы переводчик работает иначе.
Дочь: «Не надо было».
Внутренний переводчик Ларисы: «Твоя любовь лишняя».
Сын: «Я сам куплю».
Переводчик: «Ты больше не нужна».
Дочь: «Давай без крупных подарков».
Переводчик: «Не лезь в мою жизнь».
Сын не примерил ботинки.
Переводчик: «Плевать мне на твою заботу».
И вот человек живёт не в реальном разговоре, а в переводе старой боли.
Мы стали разбирать разницу между подарком и счётом.
Подарок — это когда я даю и оставляю другому свободу реагировать.
Счёт — это когда я даю и внутренне уже записала, что теперь мне должны.
Должны радость.
Должны звонок.
Должны визит.
Должны нежность.
Должны признание.
Проблема не в том, что Ларисе хотелось благодарности. Это нормально.
Проблема в том, что она не признавала свою потребность прямо.
Она называла её заботой.
А потом обижалась, что дети не оплатили невидимую квитанцию.
— То есть мне вообще ничего им не дарить? — спросила она резко.
Это тоже частая защитная реакция.
Когда человек слышит не суть, а крайность.
Говоришь: «Подарки не должны заменять просьбу о близости».
Слышит: «Вы плохая мать, немедленно прекратите покупать детям носки и станьте ледяной статуей независимости».
— Дарить можно, — сказал я. — Но важно честно понимать, зачем.
— Чтобы порадовать.
— Иногда да.
— А иногда?
— Чтобы не попросить о любви напрямую.
Лариса посмотрела в сторону.
— Неприятно вы говорите.
— Я стараюсь бережно.
— Не очень получается.
— Зато честно.
Она усмехнулась.
С юмором у неё было хорошо. Просто он был закопан под обидой, как хороший сервиз в дальнем шкафу: есть, но достают по большим праздникам.
Первое задание было простым.
Не покупать детям ничего крупного месяц.
Лариса возмутилась:
— У Насти скоро день рождения.
— Небольшой подарок можно.
— А если я уже присмотрела телефон?
— Она просила?
— Нет.
— Значит, не телефон.
— Но у неё старый.
— Она взрослый человек.
— Но я же вижу.
— Видеть можно. Покупать без спроса — не обязательно.
Лариса страдала.
Это звучит смешно, но для неё правда было тяжело.
Она привыкла справляться с тревогой действием.
Скучаю — куплю.
Боюсь дистанции — привезу.
Не знаю, как поговорить — подарю.
А тут действие забрали.
И осталась тревога.
— Я хожу по магазинам и думаю: вот это Артёму подошло бы. Вот это Насте. Вот это внуку. И мне прямо физически трудно не купить.
— Что чувствуете, когда не покупаете?
— Пустоту.
— А под пустотой?
Она долго думала.
— Будто я им ничем не полезна.
Вот она, центральная боль.
Не «дети неблагодарные».
А «если я не полезна, зачем я им?»
У многих родителей взросление детей переживается не как радость, а как увольнение с главной должности.
Раньше ребёнок нуждался во всём.
Мама была миром.
Еда, одежда, кружки, врачи, школа, каникулы, носки, температура, дневник, утренник, слёзы, радости.
Потом ребёнок вырастает.
Сам покупает куртку.
Сам выбирает технику.
Сам решает, чем кормить внука.
Сам строит планы.
И родитель вдруг чувствует: у меня забрали профессию.
Если внутренняя жизнь родителя была построена только вокруг нужности, наступает кризис.
Кто я теперь?
Просто мама взрослого человека?
А что это значит?
Можно любить без управления?
Можно быть рядом без пользы?
Можно прийти в гости не с пакетом, а с собой?
Для Ларисы это было почти непонятно.
Однажды она сказала:
— Я не умею приходить с пустыми руками.
— Почему?
— Некрасиво.
— А если дети ждут не руки, а вас?
Она хмыкнула.
— Красиво звучит.
— А страшно?
Она тихо ответила:
— Очень.
Потому что если прийти с подарком, можно спрятаться за подарок.
Если подарок не оценят — можно обидеться на них.
А если прийти без всего и просто сказать «я соскучилась», то уже не спрячешься.
Там ты настоящая.
С открытой просьбой.
И риск реальный.
Могут сказать: «Мам, сегодня не можем».
Могут устать.
Могут не захотеть долгого разговора.
Могут любить, но не так, как тебе сейчас нужно.
Это больно.
Но это честнее, чем превращать подарок в засаду.
Поворот случился на дне рождения дочери.
Лариса всё-таки не купила телефон.
Купила книгу, красивый шарф и цветы.
Нормальный подарок.
Без банковского масштаба.
Перед встречей она сидела в машине возле дома дочери и, как потом призналась, хотела заехать в магазин и купить «хотя бы сертификат».
— Мне казалось, что с таким подарком я выгляжу бедно, — сказала она.
— Бедно или незначительно?
Она вздохнула.
— Незначительно.
Ключевое слово.
Не подарок маленький.
Она сама чувствовала себя маленькой.
На празднике дочь обняла её.
Сказала:
— Мам, спасибо. Какой шарф красивый.
Лариса почувствовала, что сейчас по привычке скажет:
— Да что там, недорогой.
Или наоборот:
— Я выбирала долго.
Обе фразы — способы управлять реакцией.
Первая: «Успокой меня, что я всё равно хорошая».
Вторая: «Оцени мой труд».
Но она просто сказала:
— Я рада, что понравился.
Потом случилось главное.
За столом дочь рассказывала что-то про работу. Лариса слушала и вдруг поймала себя на том, что хочет перебить:
— Я тебе говорила, надо было…
Она остановилась.
Не умерла.
Не взорвалась.
Не лишилась материнского удостоверения.
Просто промолчала.
Дочь договорила.
Потом сама спросила:
— Мам, а ты как думаешь?
Лариса сказала:
— Хочешь совет или просто чтобы я тебя послушала?
Дочь посмотрела на неё удивлённо.
— Лучше послушай.
Лариса потом рассказывала это как событие государственного масштаба.
— Я молчала, — сказала она. — Представляете?
— Трудно было?
— Ужасно. Я внутри три раза успела дать совет, один раз обидеться, два раза мысленно купить ей ежедневник и почти записать к коучу.
— Но вслух?
— Вслух ничего.
И дочь вечером написала:
«Мам, спасибо, что приехала. Было хорошо».
Лариса показала мне сообщение.
— Я его раз десять перечитала.
— Что почувствовали?
— Тепло.
— Без дорогого подарка?
— Да.
Она сказала это с удивлением, будто обнаружила, что чай можно пить без сахара и жизнь продолжается.
Потом был разговор с сыном.
Артём приехал к ней один, без жены и ребёнка, забрать какие-то документы.
Лариса приготовила обед.
Конечно, приготовила. Не будем требовать от человека невозможного.
Но не купила ему ничего.
Это уже было новостью.
После обеда она сказала:
— Тём, я хочу тебе кое-что сказать. Только не защищайся сразу.
Сын насторожился.
— Уже страшно.
— Я поняла, что часто покупаю вам вещи, а потом жду, что вы будете радоваться так, как мне нужно.
Артём молчал.
— И если вы реагируете не так, я обижаюсь.
Он аккуратно сказал:
— Есть такое.
Лариса вспыхнула.
— Ну вот, сразу…
И остановилась.
Сделала вдох.
— Да. Есть.
Для неё это было почти подвигом.
Не оправдаться.
Не объяснить, что «я же мать».
Не привести список расходов за последние десять лет.
Не начать лекцию о неблагодарности поколения, которое выросло на доставке и не знает цены заботе.
Просто сказать: да, я так делаю.
Сын тогда сказал неожиданную вещь:
— Мам, мне иногда кажется, что если я приму подарок, то потом должен буду быть не собой, а хорошим сыном по твоему сценарию.
Лариса принесла эту фразу в кабинет, как приговор.
— Это ужасно.
— Больно слышать?
— Очень.
— Но полезно?
— Наверное.
Потому что взрослые дети часто отказываются не от подарка.
А от роли должника.
Они не хотят, чтобы каждая вещь потом лежала в доме и молча напоминала: мама старалась, теперь будь удобным.
Лариса начала учиться задавать простые вопросы.
«Тебе это нужно?»
«Хочешь, я помогу или ты сам?»
«Можно я подарю вам деньги на эту покупку, или вам это неудобно?»
«Я скучаю. Когда тебе будет удобно встретиться?»
Последний вопрос давался особенно трудно.
Потому что в нём не было упаковки.
Только потребность.
Без банта.
Без доставки.
Без возможности потом сказать: «Я вообще-то ничего не просила».
Просила.
И это взрослая позиция.
Не требовать.
Не манипулировать.
Не выдавать любовь под проценты.
А просить и выдерживать ответ.
Иногда дети говорили: «На этой неделе не получится».
И Ларисе было больно.
Но это была чистая боль.
Не обида, замешанная на кухонной машине.
Не злость, завёрнутая в ботинки.
А обычная человеческая грусть: я хотела увидеться, но сейчас не вышло.
С такой грустью можно жить.
С обидой по скрытому счёту — сложнее.
Однажды Лариса пришла и сказала:
— Я поняла, что всю жизнь хотела, чтобы дети сами догадались, как сильно я нуждаюсь в них.
— А сейчас?
— Сейчас понимаю, что они не обязаны догадываться. Но мне всё равно хочется.
— Конечно.
— Это детское?
— Это человеческое.
Ей стало легче от этого.
Потому что не всякая потребность — инфантильность.
Хотеть внимания от детей — не преступление.
Скучать — нормально.
Ждать тепла — нормально.
Проблема не в желании.
Проблема в способе.
Когда желание не признаётся, оно начинает переодеваться.
В заботу.
В подарки.
В контроль.
В обиду.
В фразу «я для вас всё».
И тогда любовь превращается в счёт.
А счёт — плохая форма любви.
Даже если сумма большая.
К концу нашей работы Лариса не стала святой женщиной, которая дарит только открытки и ничего не ждёт.
Нет.
Она всё ещё любила покупать подарки.
И слава богу. Подарки сами по себе не виноваты.
Виновата не кухонная машина.
Не ботинки.
Не конфеты.
Виноват скрытый договор, о котором другая сторона не знала.
Лариса стала чаще спрашивать.
Иногда всё равно покупала лишнее.
Иногда обижалась.
Иногда писала «понятно» таким тоном, что телефон сам хотел извиниться.
Но теперь она ловила себя быстрее.
Могла написать следом:
«Настя, я сейчас обиделась не на тебя, а на то, что сама ждала другой реакции. Мне надо остыть».
Дочь однажды ответила:
«Мам, спасибо, что сказала нормально».
Лариса плакала над этим сообщением.
Потому что «нормально» в их семье стало большим шагом.
Не идеально.
Не киношно.
Не «мама и дочь обнялись на фоне заката, и все травмы покинули помещение через запасной выход».
Просто нормально.
Без укола.
Без долга.
Без эмоциональной квитанции.
На последней встрече она снова принесла конфеты.
Маленькую коробку.
Обычную.
Поставила на стол и сказала:
— Это к чаю. Если не хотите — заберите домой.
Я улыбнулся.
— Без уточнения цены?
Она махнула рукой.
— Да ладно вам. По акции взяла.
И засмеялась первой.
В этом смехе было много свободы.
Потому что подарок наконец стал просто подарком.
Не заявлением.
Не просьбой.
Не проверкой любви.
Не способом купить ощущение нужности.
А коробкой конфет.
Иногда именно так и начинается новая близость.
Не с большого разговора.
А с того, что человек перестаёт выставлять счёт за свою любовь.
И впервые говорит прямо:
— Я соскучилась.
— Мне важно тебя увидеть.
— Я хочу быть рядом.
— Я боюсь стать лишней.
Да, это страшнее, чем купить телефон.
Зато честнее.
Потому что взрослые дети могут не хотеть дорогих подарков.
Но часто всё ещё готовы к живой матери.
Не к матери-банкомату.
Не к матери-службе доставки.
Не к матери, которая приходит с пакетом и невидимым списком ожиданий.
А к женщине, которая умеет любить без бухгалтерии.
И если рядом с ней можно не расплачиваться благодарностью, а просто быть, то у такой любви появляется шанс наконец дойти по адресу.