Тридцатого декабря Татьяна Сергеевна (54 года) второй раз за день убежала в подсобку кафе, где работала кондитером уже два десятка лет. Мутило так, будто она чем-то отравилась. Она прислонилась лбом к холодному металлическому стеллажу с коробками и постояла так минуту, дыша через раз. Вечером, отмывая руки от глазури, она впервые посчитала вслух: это происходит со мной каждый декабрь, сколько себя помню на этой работе. Двадцать второй раз подряд.
Декабрь в кафе означал одно: заказов втрое больше обычного, смены с восьми утра до девяти вечера, ни одного свободного дня до тридцать первого. В этом году счёт уже перевалил за сорок. Муж Виктор (57 лет) давно перестал спрашивать, что случилось. Просто доставал из шкафчика коробку мятных леденцов и молча ставил рядом с её чашкой. Иногда добавлял: «Опять началось?» — не вопросом даже, а констатацией, на которую не требовался ответ. Их декабрьская традиция, такая же предсказуемая, как сама тошнота.
Запах ванили, который Татьяна любила всю жизнь, в этом году стал приторным уже двадцать третьего числа, на день раньше обычного. Она отставила миску с кремом, вышла на пять минут на мороз, вернулась, доработала смену: одиннадцать часов на ногах, шесть заказов разом, ужин из половины тарелки гречки, потому что больше не лезло.
На следующий день помощница Лена (двадцать три года), раскатывая мастику, спросила, любит ли Татьяна Новый год.
— Праздник люблю, — ответила Татьяна, — а вот неделю до него — нет. Желудок каждый раз бастует, хоть часы по нему сверяй.
Лена удивилась: у её бабушки, наоборот, перед праздниками просыпался зверский аппетит, та готовила оливье раньше всех соседок в подъезде и потом весь декабрь ходила довольная.
— А у вас прямо с какого числа начинается? — спросила Лена.
— В этом году с двадцать третьего. Обычно с двадцать четвёртого, двадцать пятого. В этот раз раньше на день.
Татьяна тогда задумалась, почему у одних организм предвкушает, а у неё включает тревогу. Вспомнила: и в прошлом году так было, и пять лет назад. Один раз тошнота была такой, что она пропустила собственную корпоративную вечеринку, хотя сама пекла торт для этого вечера. Коллеги съели его без неё, а она лежала дома с ромашковым чаем и слушала чужие салюты за окном, гадая, понравился ли крем хоть кому-то.
Неделя до праздника превратилась в калейдоскоп мелких столкновений с собственным телом. В один день заказчица детского утренника трижды переносила время выдачи торта: сначала на два часа позже, потом ещё на час, потом попросила привезти к самому подъезду, потому что «ну вы же все равно мимо едете». Татьяна каждый раз молча соглашалась, осталась на два часа дольше плана, пропустила обед. В другой день она сварила борщ с вечера, а на следующий день не смогла доесть и половины: отодвинула тарелку, посидела, разглядывая выцветший узор на клеёнке, и подумала, что варит этот борщ уже лет пятнадцать по одному и тому же рецепту, а ест его с трудом каждый декабрь. К концу недели голова начала кружиться без видимой причины, руки слегка дрожали по вечерам, и в голове крутилась одна и та же простая мысль: каждый год терпит одно и то же и каждый год просто ждёт, когда первого января пройдёт само.
В кафе тридцатого декабря, между двумя приступами тошноты, зашла Алла (49 лет), кондитер из соседнего района, с которой Татьяна годами пересекалась на оптовых базах за мукой и сахарной мастикой. Заехала за коробками для своего заказа, увидела бледное лицо Татьяны и без всякого предисловия спросила, что случилось.
— Да каждый год так, — отмахнулась Татьяна. — Перед Новым годом. Само пройдёт первого числа, как всегда.
Алла посмотрела на неё внимательнее, чем обычно смотрят на знакомых по оптовой базе.
— Слушай, у меня тоже так было. Годами. Пока не пошла к врачу и не поняла: дело не в желудке, дело в нервах. Я столько лет считала это просто частью праздника, как мандарины или ёлку.
— И что, прошло?
— Не то чтобы совсем. Но я разрешила себе работать меньше в эту неделю. Заказы беру с запасом по времени, вечером гуляю, и стало гораздо легче. Не врач это сделал. Я сама, просто после того разговора с врачом.
Татьяна молча кивала, заворачивая коробку с тортом. Внутри что-то замерло, не от самих слов Аллы, а от арифметики, которая внезапно сложилась: двадцать два года она считала эту тошноту своей нормой и ни разу не спросила себя, можно ли с этим что-то сделать, кроме как перетерпеть.
Дома за ужином Виктор разложил по тарелкам пельмени и спросил, что не так — она слишком долго молчала.
— Думаю сходить к врачу после праздников, — сказала Татьяна. — Хочу понять, почему меня каждый год так колбасит. Алла сегодня рассказала, у неё то же самое было.
— Сходи, — просто сказал Виктор. — Я подвезу, если отпрошусь с завода.
Татьяна в тот же вечер открыла телефон, нашла свободную запись на конец января и записалась. Поставила телефон на зарядку и впервые за неделю легла спать до полуночи, лёжа в темноте и удивляясь, что мысли о завтрашних заказах не крутятся в голове сами по себе.
Лена, узнав про запись на следующий день, тут же предложила в следующем декабре взять часть заказов на себя.
— Вы себя загоняете каждый год, — сказала она прямо. — Давайте я буду брать на себя утренники, а вы корпоративы. Хотя бы попробуем.
Татьяна сперва отмахнулась — справлюсь сама, как справлялась всегда, — но через секунду остановилась и сказала, что подумает всерьёз, а не просто из вежливости откажется. Алла в январе при встрече коротко спросила, дошла ли она до врача. Услышав «да», кивнула и протянула номер своего на всякий случай, добавив, что он не торопит и не пугает диагнозами, что само по себе уже немало.
С середины декабря Татьяна сама сократила себе день на час, поздние смены заменила утренними. Добавила пятнадцать минут прогулки перед сном вместо того, чтобы сразу падать в кровать после кухни. В первый вечер она просто стояла во дворе, кутаясь в шарф, слушала, как скрипит снег под чужими шагами, и смотрела на жёлтые окна соседнего дома. На второй вечер прогулка растянулась почти до получаса: она дошла до угла квартала и обратно, и заметила, что впервые за декабрь уснула, не пересчитывая в голове список оставшихся заказов.
Гастроэнтеролог в конце января ничего страшного не нашёл, а в желудке и подавно. Сказал прямо: симптомы похожи на реакцию на постоянное напряжение, а не на болезнь, и посоветовал поговорить ещё с неврологом, если за весну легче не станет. Татьяна решила сначала попробовать без него, просто продолжать то, что уже начала сама.
В следующем декабре её снова мутило. Не так сильно, но мутило. Татьяна не стала делать вид, что чудом избавилась от двадцати двух лет привычки за один январский приём. Смены перераспределила с Леной заранее, оставила себе пару свободных вечеров и купила леденцы сама, в первую неделю месяца, поставив пачку на полку рядом с чашками. Виктор заметил, усмехнулся, ничего не сказал, просто стал называть пачку общей.
Моё мнение
Есть такое понятие: соматизация тревоги. Тело говорит то, что не проговорил человек, и выбирает для этого самый неудобный момент из возможных.
Татьяна заметила за эти годы простую вещь: она успевала всё, кроме обеда. Сорок заказов за три недели, одиннадцать часов на ногах, выдача торта по третьему перенесённому времени за день, потому что заказчице так удобнее. Тело отвечало тошнотой. Голова называла это особенностью организма, чем-то вроде аллергии на мандарины, только на календарь.
Самое любопытное: каждое первое января тошнота сама отступала. Как будто говорила: ладно, в этот раз прощаю, но в декабре приду снова. Ждать, пока пройдёт само, было не нейтральным вариантом, а тем же бездействием в удобной упаковке с надписью «ну это же не страшно, бывает».
Татьяна поняла одну простую вещь: ждать первого января — не лечение, а просто отсрочка на год. И перестала ждать. Записалась к врачу, подвинула пару смен, начала гулять перед сном. Совсем небольшие шаги для двадцати двух лет привычки терпеть, но первые за всё это время.
Ставьте лайк, если узнали в этой истории свой собственный декабрь. А я подписку не предлагаю как одолжение: если интересно, что ещё тело умеет говорить вместо нас, оставайтесь, дальше будет любопытно.