У Любы в классе все девочки поголовно альбомы позавели. Про любовь там писали, переписывали друг у друга понравившиеся стихи и песни. Интернета в те годы ещё не было, вот и развлекали себя, как могли.
Это сейчас не иметь страницу в соцсетях – признак отсталости от жизни. А тогда…
Только Люба смотрела на это равнодушно. Ей гораздо интереснее было книжку хорошую почитать. А потом с соседским Кириллом обсудить.
Или обменяться:
- Ты мне – «Овода», а я тебе – «Кортик».
Говорят, что хорошие соседи – почти родственники. Так вот, для Любиных родителей тётя Тоня и Кирилл уже давно стали роднее родных. А сама девочка что же? Она, как взрослые. И Кирилл ей, как брат.
Отца у мальчика не было, и весь смысл жизни заключался для тёти Тони в сынишке.
Шитьё, хоть и не модное, но добротное, делало жизнь этой маленькой семьи более-менее безбедной.
К своим десяти годам Кирюша делал всё наравне с матерью, а позже не давал ей взяться ни за одну тяжесть.
В пять-шесть лет мальчик читал бойчее иного взрослого – мать научила. И знал множество интересных историй.
Но главное – он мог так складно говорить стихами, что ребята его то и дело просили посочинять.
Вот с таким парнишкой и росла рядом Люба.
Кирилл на год раньше её пошёл в школу. Но во втором классе решил подождать подружку. Ни учительница, ни мать сделать ничего не могли: целый год самый сообразительный мальчик в классе промолчал, как воды в рот набрал.
В пятом классе к ним присоединился Марк Романовский. Сын военного, он постоянно переезжал с родителями с места на место. Мальчик видел другие, нездешние места, и был любопытен для Любы, и для Кирилла тоже.
- А степь – это ровно-ровно, без единой ямки? – спрашивала девочка.
- А ты был в метро? Правда, что под каждой станцией есть секретный бункер? – интересовался Кирилл.
Про это, и про море, и про многое другое рассказывал им Марк. Ребята крепко сдружились. Всегда вместе, всегда втроём.
И только дар Кирилла рассказывать истории до сочинять стихи омрачал Марка. Сам-то он, как ни старался, не мог придумать ничего сверхинтересного.
Когда окончили восьмой класс, троице пришлось повзрослеть.
Марк и Люба собрались в девятый, а Кириллу пришлось идти работать – серьёзно заболела тётя Тоня.
С этого времени отношения друзей изменились. Кирилл явно начал избегать обоих.
Да и жизнь у каждого пошла по-своему.
Люба упорно нажимала на учёбу – не за горами поступление в институт.
С Марком они теперь лишь кивнут друг другу. В школе тот всё больше с ребятами.
Порой она ловила на себе его взгляд, полный немого восхищения.
Люба была рослой, длинноногой девушкой, которой и взрослые любовались, и на которую парни заглядывались. Только ей это ещё ни к чему было.
Совсем почти не встречала Люба и Кирилла. Но этим случайным встречам рада была безмерно.
«Кирилл стал какой-то не такой: в плечах раздался, руки и лицо загрубели, курить начал. И к нам домой уже не забегает, как раньше».
Столкнётся с ним Люба где-нибудь случайно, слова из парня не вытянет.
- Кирилл, - спросила как-то, - ты на меня сердишься, что ли? Что-то не пойму я.
- Не выдумывай…
- Изменился ты, вот что. Я к тебе, как раньше, а ты вроде как избегаешь. Дорогу к нам совсем забыл. Книги-то хоть читаешь?
- Про человека-амфибию дочитываю, - Кирилл оживился. – Во книга! Хочешь, принесу?
- Конечно, принеси. А то почитать совсем нечего. Хорошую книжку редко встретишь. А стихи сочиняешь? Или бросил?
- Есть немного, - улыбнулся, наконец, Кирилл.
Оба помолчали.
- Приходи к нам. Ладно?
Но Кирилл не пришёл. Только книгу передал с младшим Любиным братишкой.
… «Вольное дерево – берёза. Где захочет, там и выберет себе место» - Люба задумчиво смотрела в окно.
Кружась по земле, неслись осенние жёлтые листья. Осень в разгаре – кончилось лето.
Её болезнь пришлась так некстати – время для поступления было упущено.
- Теперь только на следующий год…
- А я к тебе с прощальным приветом, - вывел Любу из задумчивости голос Марка. – Отца переводят…
- Ты как здесь? Совсем не ожидала тебя увидеть.
- У вас дверь была не заперта.
- Ну-ка, пусти! – она отстранила его рукой и попыталась встать с постели. – Пусти, говорю!
Впервые Марк был ей откровенно неприятен. И разговор, и смех. Но особенно взгляд. Пристальный, долгий, проникающий в самую душу.
Люба даже не поняла, что происходит.
Из-за температуры кружилась голова и звёздочки в глазах летали.
- Пошёл вон отсюда! – она с силой оттолкнула парня, упёршись ладонями ему в грудь.
А саму будто избили. Коротко и сильно…
Вскоре Люба поняла, что не бесследно прошла та прощальная встреча с Марком.
- Ребёнок лишним не будет. А из людей кто посмеётся, так бог тому судья, - сказал отец, как отрезал.
Родила Люба сына Данечку в начале лета.
«Мой это ребёнок, и только мой…»
А в июле вернулся со стажировки Кирилл.
Они встретились неожиданно. Столкнулись, можно сказать, нос к носу.
- Здравствуй, Люба! Пойдём к нам, а?
- Да уж лучше ты к нам заходи. Посмотришь, как живём. Приходи, - Люба засмущалась от того, как сильно забилось её сердце.
Уже потом, в сумерках, когда она вышла проводить его за порог, сказала:
- Как же я рада видеть тебя, Кирюша! Ка-а-а-кой ты стал…
Кириллу в их доме все были рады. Отец расспрашивал о новой работе, младший брат с гордостью показывал нового члена семьи. Мама держалась в сторонке – боялась ненароком выдать дочкину тайну.
Сама Люба всё время с улыбкой наблюдала за Кириллом.
- Пойдём в сквер, посидим, - предложил тот. – Да не бойся, недолго.
Он взял Любу за руку и повёл её, как в детстве, к их любимому месту у фонтана.
- Видел, как живём, какие дела у нас происходят?
- А мне мать написала, Люба. Я всё знаю… Ты мне одно скажи: любишь его? - он не спросил, кого, потому что знал этого человека точно.
- Зачем спрашиваешь? – Люба отвернулась, низко опустила голову. – Нет, нет, нет!.. Да ведь не легче, тяжелее от этого.
- Люба, а я тебя… - он задохнулся.
- А чего ж тогда молчал да убегал?
Знаешь, я Данечку больше жизни люблю! Ты только не подумай, что я несчастна. И ты для меня… Только поздно, мой хороший, говорить об этом. Разошлись наши пути-дорожки, - Люба положила лицо в ладони Кирилла и заплакала.
В глубине души она чувствовала, как дороги они друг другу, сколько самых светлых детских воспоминаний их связывает.
Сколько Кирилл ни просил выйти за него, Люба только смеялась в ответ:
- Вот женю своего сыночка, а там будет видно.
А сама на сердце тяжёлый замок повесила. И ключ подальше спрятала.
- Ох, Кирюша! Вот теперь я бы и твою, и свою жизнь по полочкам разложила: это вот туда, а это в другую сторону…
- Да ведь и сейчас ещё ничего не поздно, милая моя. Я ведь до точки дошёл, до конца. Не могу так больше, - он целовал её глаза, виски, шею. – Уеду я, Любушка. На заработки. Далеко-далеко.
Долгой показалась ей эта зима. Мучительной, изматывающей. Предчувствие, что не увидит больше Кирилла, перемежалось в ней с робкой и сладкой надеждой: нет, не может того быть, не может.
Плохую весть привёз из командировки отец. Подошёл к дочери, взял её крепко за плечи и сказал то, чего она так боялась:
- Крепись, дочь. Нет больше Кирилла, - он задержал дыхание. – Погиб, спасая других…
Хлопнув крыльями, снялась с ветки невидимая ворона и растворилась в темноте.