На рассвете у ворот монастыря в Туре стоял человек в грубой шерстяной котте, подпоясанной верёвкой. На плече висела кожаная сума, в руке — посох с железным наконечником. Аббат окунул пальцы в чашу со святой водой, перекрестил его и повязал на шею холщовую суму с реликвией.
Человек уходил на восток. До Гроба Господня было около пяти тысяч километров по суше и морю. И почти каждый, кто провожал его взглядом, понимал: половина уходивших назад не возвращалась.
Благословение, посох и нашитый крест
Паломника снаряжали как покойника, которого ещё рано хоронить. Перед уходом он составлял завещание, мирился с врагами, прощал долги и получал отпущение грехов.
Священник благословлял два предмета. Посох — bordon, длинный, с крюком наверху, чтобы цеплять поклажу и отбиваться от собак. И суму — scrip, открытую сверху, без застёжки: знак того, что владелец живёт подаянием и не копит.
На плащ нашивали крест из красной ткани. Этот крест давал статус: паломника защищал церковный мир, его имущество дома считалось неприкосновенным, а суд откладывал тяжбы до возвращения. Снять крест до конца пути значило навлечь позор.
Шли пешком. Конь стоил как годовой доход крестьянской семьи, и набожность измерялась стёртыми подошвами.
Сорок дней до Альп и хлеб по дороге
Из Северной Франции к Альпам тянулась пешая колея — будущая Виа Франчиджена, дорога франков. От Кентербери до Рима её позже расписали по дням: Сигерик, архиепископ Кентерберийский, в 990 году вёл дневник и насчитал семьдесят девять ночёвок.
Дневной переход пешехода держался в пределах двадцати пяти — тридцати километров. В дождь по размытой глине выходило меньше: ноги уходили в грязь по щиколотку, а мокрая шерсть котты тянула вниз как мешок.
Кормились в придорожных аббатствах. Бенедиктинский устав велел принимать странника как самого Христа — омыть ноги, дать хлеб, похлёбку из бобов и место на соломе. Клюнийские монастыри держали для этого отдельные дома — hospitale, откуда и пошло слово «госпиталь».
Перевал Большой Сен-Бернар лежал на высоте две тысячи четыреста семьдесят метров. Снег держался там и в августе, и монахи приюта по утрам выходили с шестами прощупывать тропу, выкликая отставших в тумане.
Морская развилка в итальянском порту
Дойдя до Италии, паломник вставал перед выбором, от которого зависела его жизнь. Можно было тащиться дальше сушей — через Балканы и Анатолию, землями, где власть менялась от деревни к деревне. Можно было сесть на корабль.
Морем шли из Бари, Бриндизи или Венеции. Венецианские и амальфийские купцы возили паломников вместе с грузом — солью, тканью, оружием.
Цена места доходила до двух-трёх византийских золотых номисм за переход через всё Средиземное море. Это равнялось нескольким месяцам жалованья ремесленника. Брали и натурой: паломник отрабатывал на вёслах или таскал тюки в портах стоянок.
Спали на палубе вповалку, между бухтами канатов. Своя солонина, сухари и бурдюк с разбавленным вином — судно кормить пассажира не обязывалось.
Парус по звёздам и страх перед открытой водой
Корабли той эпохи жались к берегу. Каботаж — плавание от мыса к мысу, с ночёвкой на якоре в виду земли — был не трусостью, а расчётом: ни компаса, ни морских карт ещё не знали.
Курс держали по солнцу, Полярной звезде и памяти кормчего, который читал берег как страницу: вот этот мыс, вот та гора, за ней отмель. Лот — свинцовое грузило на размеченном лине — кидали за борт мерить глубину; к салу на дне грузила прилипал песок или ракушка, и по нему угадывали место.
От Венеции до Яффы при попутном ветре шли четыре-шесть недель. При встречном застревали в портах по месяцу, проедая припасы и деньги.
Зимой не плавали вовсе. Сезон закрывался в ноябре и открывался в марте — открытое море в шторм означало почти верную гибель на судне без палубного укрытия.
Яффа: высадка по пояс в воде и дорога в гору
Яффа встречала гаванью, забитой подводными камнями. Большие суда становились на рейд, а паломников свозили на берег в лодках или высаживали прямо в прибой — люди брели по грудь в воде, держа суму над головой.
На берегу ждал мусульманский чиновник с весами и книгой. До прихода крестоносцев Святая земля была под властью Фатимидов, и за вход в неё платили пошлину. Иноверца переписывали, взимали сбор и отпускали под охранную грамоту.
От Яффы до Иерусалима — около шестидесяти километров в гору, два-три дня пешком. Дорога вилась через холмы Иудеи, где в узких теснинах сидели разбойники-бедуины. Паломники сбивались в большие караваны: толпой грабить дороже.
Последний подъём выводил к гряде, с которой открывался город. Хронисты записывали одно и то же: люди падали на колени в дорожную пыль, плакали и ползли последние шаги.
Сколько монет уходило на дорогу к Гробу
Деньги меняли по всему пути, теряя на каждом обмене. Французский денье, итальянский сольдо, византийская номисма, фатимидский динар — менялы в портах брали свою долю с каждого пересчёта.
Вход в храм Гроба Господня тоже стоил монет: стражи у дверей собирали плату, и безденежного могли не пустить к самой Кувуклии. Об этих поборах с горечью писали возвращавшиеся.
Полное путешествие из Франции и обратно растягивалось на год-полтора и съедало сбережения целой жизни. Бедняки закладывали дом и землю; знатные везли мешки серебра и всё равно возвращались нищими.
Те, кто доходил, выкупали в лавках пальмовую ветвь из Иерихона — отсюда «пальмники», palmieri. Ветвь, нашитая на плащ, всю оставшуюся жизнь говорила без слов: этот человек видел Гроб Господень.
Дорога длиной в жизнь
В 1064 году из Германии вышел великий паломнический караван — по записям современников, около семи тысяч человек во главе с епископом Гюнтером Бамбергским. У стен Палестины на них напали бедуины, отбивались несколько дней, и до Иерусалима добралась едва ли треть. Гюнтер умер на обратном пути.
Дорога к Гробу мерила человека целиком — кошельком, ногами и готовностью не вернуться.
А ты прошёл бы пять тысяч километров пешком ради одного-единственного утра у цели?
Больше историй о дорогах прошлого — в моём Telegram.