– Вы из администрации? Подскажите, где у вас тут актовый зал?
Я стояла у входа в родную школу, держала в руках стопку бейджей и никак не могла приколоть свой. Булавка цеплялась за ткань жакета, пальцы немного не слушались. Не от волнения даже, а от странного ощущения: будто я вошла не в здание, а в собственную память, где всё одновременно знакомое и чужое.
Мужчина передо мной снял тёмные очки, оглядел меня сверху вниз и прищурился.
– Жанна? Лебедева?
– Она самая.
– Ничего себе, – протянул он. – Я бы не узнал. Совсем другая.
Голос я вспомнила раньше, чем лицо. Станислав Руднев. Стас. В школе он всегда входил в класс так, будто ему уже аплодировали. Широкие плечи, белая рубашка навыпуск, улыбка человека, который заранее уверен: его простят за всё. Теперь улыбка стала натянутой, волосы у висков поседели, но привычка смотреть чуть сверху осталась прежней.
– Здравствуй, Стас.
Он пожал мне руку слишком быстро, словно отмечая галочку.
– А я думал, ты тут работаешь. Ну, в смысле, встречаешь гостей.
– В каком-то смысле встречаю.
– Всё такая же скромная, – усмехнулся он. – Ну веди тогда. Я в этих коридорах уже ничего не помню.
Я дала ему бейдж с фамилией. Он приколол его криво, даже не взглянув. В холл уже заходили наши одноклассники: кто-то обнимался, кто-то сразу фотографировался у стенда с выпускными снимками, кто-то растерянно оглядывал светлые стены и новые двери. Школу недавно отремонтировали, но запах всё равно остался тот самый: мел, деревянные перила, влажные листья у входа и краска на батареях.
– Как тут всё прилизали, – сказал Стас, шагая рядом. – Ни одной трещины. Даже обидно. Мы-то помним настоящую школу.
– Настоящая не в трещинах.
– Ой, Жанна, только не начинай со школьных мудростей. Я их ещё в детстве от тебя наслушался.
Он засмеялся. Я тоже улыбнулась, но внутри что-то неприятно шевельнулось.
В детстве я действительно любила красивые фразы. Записывала их в толстую тетрадь с клеёнчатой обложкой, носила в портфеле книжки, писала сочинения на два листа больше, чем задавали. Стас тогда называл меня «ходячей хрестоматией». Одноклассники смеялись. Не зло, как им казалось. Просто весело. Только мне после такого веселья хотелось стать меньше и незаметнее.
Я много раз представляла эту встречу. Думала, что увижу бывших одноклассников и просто улыбнусь. Никому ничего не буду доказывать. Не стану рассказывать, сколько сил ушло на эту школу, сколько ночей я сидела над планами, сколько раз приходилось защищать учителей, учеников, кружки, библиотеку, спортзал. Но стоило Стасу появиться в дверях, как в памяти сразу ожила та девочка с косой, которая не умела отвечать.
– Ты чего зависла? – спросил он. – Потерялась в воспоминаниях?
– Проверяю, все ли бейджи на месте.
– Практичная стала.
– Приходится.
Он окинул взглядом холл.
– А народу много будет?
– Почти весь класс обещал прийти.
– Даже странно. В школе все друг другу надоели, а потом через столько лет бегут встречаться. Наверное, каждому хочется посмотреть, кто чего добился.
– Или просто увидеть людей, с которыми рос.
– Это ты красиво сказала. Но все всё равно будут сравнивать.
Он говорил легко, будто делился житейской мудростью. А я подумала: Стас и раньше всё измерял местом в общей лестнице. Кто выше, кто ниже, кто успел, кто отстал. Ему было мало быть заметным. Ему нужно было, чтобы кто-то рядом оставался незаметным.
В актовом зале уже гудели голоса. На сцене стояли стулья, у стены – длинный стол с чаем, пирогами и вазой астр. Над сценой висел баннер: «Встреча выпускников десятого “Б”». Я сама поправляла складки на ткани, чтобы буквы не кривились. Хотелось, чтобы всё было просто, тепло, без лишнего блеска.
– Жанка! – ко мне бросилась Оксана Палкина, наша бывшая староста. – Я тебя с утра ищу! Ты почему телефон не брала?
– Звук отключила. Боялась, что во время встречи начнёт звонить.
– Ну ты как всегда, всё предусмотрела. Слушай, зал чудесный. Я даже не ожидала. А где можно цветы поставить?
– В учительской есть свободные вазы. Сейчас принесу.
– Не надо, я сама сбегаю. Только покажи.
Оксана не изменилась в главном: как в школе всё организовывала, так и сейчас не могла стоять без дела. Она исчезла в коридоре, а Стас проводил её взглядом.
– Палкина всё командует?
– Помогает.
– Ну да. Женщины у нас любят называть командование помощью.
Он сказал это громко. Несколько человек обернулись. Кто-то улыбнулся, кто-то сделал вид, что не услышал. Стас всегда умел бросить фразу так, чтобы она вроде бы была шуткой, но оставляла царапину.
Я поставила бейджи на стол, поправила список гостей. Не хотела ссориться. Это был вечер не для старых обид. Я вообще много раз обещала себе, что, если встречу Стаса, буду спокойной. Не потому что простила всё до конца. Просто не хотелось приносить в эту школу прежнюю девчонку, которая краснела у доски, когда он отпускал очередную колкость.
Ко мне подошла Люба Селиванова, бывшая первая красавица класса. Сейчас она была мягкая, круглолицая, с внимательными глазами.
– Жанна, какая ты стала… – Она подбирала слово и не нашла. – Хорошая стала.
– Раньше была плохая?
– Раньше ты была спрятанная.
Мы засмеялись. Люба обняла меня крепко и вдруг шепнула:
– Я рада, что ты пришла. Правда.
– Я тоже рада.
– Только не обращай внимания на Руднева. Он как был с короной, так и ходит. Просто корона теперь потёртая.
Я чуть не рассмеялась громко.
– Люба.
– Что? Я же по-доброму.
Стас тем временем уже собрал вокруг себя кружок. Рассказывал что-то про поездки, про людей, с которыми «надо уметь разговаривать», про то, что в жизни выигрывает тот, кто вовремя занимает место. Он говорил уверенно, размашисто, как на школьной линейке, где его когда-то поставили читать поздравление от класса. Тогда текст для него написала я.
Я помнила тот день очень ясно. Пустой кабинет после уроков, пахнущий мелом и мокрой тряпкой. Стас сидит на парте и лениво качает ногой.
– Жанка, ну ты же у нас умная. Набросай мне что-нибудь. Только без занудства. Чтобы красиво, но коротко.
– А почему сам не напишешь?
– У меня тренировка. И вообще, ты это любишь.
Я написала. Он прочёл на сцене и сорвал аплодисменты. А после, когда я спросила, зачем он сказал, будто придумал сам, он пожал плечами:
– Тебе-то что? Ты всё равно не умеешь выступать. Твоё дело – писать в тетрадку.
Тогда я ничего не ответила. Так было удобнее всем. Учителя любили Стаса за уверенность, ребята – за шумную смелость, а меня – за аккуратные тетради и правильные ответы. Мне казалось, что если я начну спорить, то стану смешной. Поэтому я молчала и писала дальше.
Теперь он стоял под новым светильником и снова рассказывал историю, где сам был главным героем. И я вдруг поймала себя на том, что больше не злюсь так, как ожидала. Старые обиды не исчезают, но иногда теряют власть. Как старые надписи на парте: видны, если присмотреться, но уже не режут глаза.
Оксана позвала всех в зал. Мы расселись не по алфавиту, а как кому захотелось. Кто-то сел рядом с бывшей подругой, кто-то – возле человека, с которым в школе почти не говорил. Стас устроился в первом ряду, положил ногу на ногу и спросил:
– А ведущий у нас будет? Или мы сами себя развлечём?
– Начнём без ведущего, – сказала Оксана. – Просто поговорим. Потом пройдём по школе. Жанна обещала показать новый музей.
Стас повернулся ко мне.
– Ты теперь экскурсии водишь?
– Иногда.
– Вот видишь, каждому своё. Кто-то в люди выбился, кто-то по школьным коридорам ходит. Главное, чтобы нравилось.
В зале стало тише. Люба нахмурилась. Оксана резко подняла брови, но я едва заметно покачала головой. Не надо.
Я действительно много лет ходила по школьным коридорам. Сначала не по этим – по соседней школе, куда пришла библиотекарем после института. Потом стала вести кружок чтения, потом уроки, потом классное руководство. Я не сразу поняла, что моя тихость, которой меня дразнили, на самом деле была умением слушать.
Дети, которых не слышали дома, тянулись ко мне. Они приносили не только дневники, но и свои страхи, обиды, мечты. Один мальчик приходил в библиотеку каждый день и делал вид, что ищет книгу, хотя ему просто нужно было где-то переждать шумный двор. Девочка из седьмого класса оставляла мне записки в книгах, потому что вслух не могла рассказать, как боится выходить к доске. Я училась говорить с ними так, чтобы они не чувствовали себя маленькими и лишними.
Потом появились родительские собрания, на которых приходилось не прятаться за бумагами, а вставать и объяснять. Потом комиссии, проверки, конкурсы, ремонт кабинетов, жалобы, благодарности, бессонные вечера с планами и списками. Коллеги сначала просили помочь с мероприятиями, потом с целыми проектами. Так шаг за шагом чужое «ты не умеешь выступать» превратилось в мою ежедневную работу: говорить перед классами, родителями, учителями, спорить, убеждать, защищать.
Я стала директором не внезапно. Не одним рывком. Скорее так, как дерево растёт: каждый день незаметно, а потом вдруг даёт тень, под которой можно стоять.
Но об этом знали не все. Я специально не писала в общем чате свою должность. Когда Оксана предложила устроить встречу в школе, я согласилась помочь и попросила без объявлений заранее. Хотелось прийти к одноклассникам не в роли «Жанны Петровны», а просто Жанны. Посмотреть, узнаем ли мы друг друга без табличек.
Некоторые узнавали. Некоторые – нет.
Разговор пошёл обычный: кто где живёт, кто чем занимается, у кого дети уже взрослые, кто уехал, кто вернулся. Смеялись над школьными прозвищами, вспоминали учителей, спорили, в каком кабинете стоял аквариум. На столе быстро таяли пироги. Кто-то принес старый фотоальбом, и мы склонились над снимками, где стояли тонкие, угловатые, уверенные, что взрослая жизнь будет понятной.
На одном фото я сидела за последней партой с косой через плечо. Рядом Стас в спортивной форме показывал фотографу поднятый большой палец. Он выхватил снимок и усмехнулся.
– О, смотрите. Вот она, наша тихоня. Жанна, ты тут такая серьёзная, будто уже тогда знала все ответы.
– Не все, – сказала я. – Но некоторые знала.
– А сейчас? – Он прищурился. – Сейчас-то мир другой. Твои тетрадки и правильные ответы никому не нужны. Сейчас ценят скорость, хватку, умение себя поставить. Твоё время прошло, Жанна.
Он произнёс это негромко, но так, чтобы услышали ближайшие. В зале снова повисла пауза. Не такая, как в кино, когда все резко замирают. Живая, неловкая: кто-то откашлялся, кто-то стал наливать чай, Люба посмотрела в сторону окна. Оксана тихо поставила чашку на блюдце.
Я медленно закрыла фотоальбом.
Можно было сказать многое. Напомнить про то школьное поздравление, которое он выдал за своё. Напомнить, как он списывал у меня контрольные. Спросить, почему человеку так важно доказать, что чужое время закончилось. Но я вдруг поняла: не хочу отвечать прошлым. У меня было настоящее.
Дверь в зал приоткрылась почти сразу. Вошла Полина Евгеньевна, моя заместительница. Молодая, собранная, с папкой в руках. Она увидела меня, чуть наклонилась к уху и сказала достаточно тихо, но в первом ряду услышали:
– Жанна Петровна, простите, что отвлекаю. Представители родительского совета уже пришли. Они ждут вас у музея, чтобы передать альбом для школьного архива. И дети готовы к приветствию. Можно начинать?
Стас повернул голову.
– Жанна Петровна?
Полина Евгеньевна посмотрела на него с вежливым удивлением.
– Да. Жанна Петровна Лебедева, директор нашей школы.
Тишина стала совсем другой. Не неловкой, а густой. Кто-то тихо ахнул. Оксана прикрыла улыбку ладонью. Люба посмотрела на меня с такой гордостью, будто это она сама получила должность. Стас медленно снял ногу с ноги.
– Директор? – переспросил он.
– Да, – сказала я. – Уже несколько лет.
Он моргнул, будто не мог соединить меня сегодняшнюю с той девочкой за последней партой.
– А чего молчала?
– Не спрашивали.
По залу прокатился сдержанный смешок. Не злой. Освобождающий. Даже те, кто старательно делал вид, что не слышал его колкости, теперь позволили себе выдохнуть.
Стас попытался улыбнуться, но улыбка вышла короткой.
– Ну… школа – это тоже важно, конечно.
– Конечно, – спокойно ответила я. – Особенно для тех, кто из неё вышел.
Полина Евгеньевна подала мне папку. Я взяла её и встала.
– Раз уж всё равно пора, приглашаю всех в школьный музей. Мы его открываем именно сегодня. Мне хотелось, чтобы первыми его увидели выпускники нашего класса.
Люди поднялись охотно. Встреча вдруг обрела направление. Не просто чай и воспоминания, а движение по коридорам, где каждый поворот возвращал что-то давно забытое. Мы шли мимо кабинета физики, где теперь стояли новые столы, мимо спортивного зала, откуда доносился стук мяча, мимо библиотеки.
У двери библиотеки я невольно задержалась. На стекле висела табличка с расписанием читательского клуба. Внутри горел мягкий свет, на столах лежали книги, которые утром принесли дети. Люба подошла рядом.
– Здесь всё началось?
– Почти.
– Ты ведь всегда любила книги.
– Да.
– А мы тогда не понимали. Думали, ты просто тихая.
– Я и была тихая.
– Тихая – не значит пустая.
Эта фраза оказалась неожиданно точной. Я посмотрела на Любу с благодарностью.
Стас стоял чуть в стороне. Он слышал, но не вмешивался. Его уверенность, как плохо приклеенная этикетка, начала отходить по краям.
В библиотеке пахло бумагой и свежей древесиной. Старые шкафы мы отреставрировали, новые полки поставили вдоль дальней стены. На столе лежали читательские дневники нынешних пятиклассников. Я провела рукой по корешку энциклопедии и вдруг почувствовала благодарность к той девочке с косой. Она не умела спорить со Стасом, зато умела не бросать то, что любила.
– А это правда, что здесь теперь дети сами проводят чтения? – спросила Оксана.
– Правда. Раз в месяц старшие читают младшим. Не для оценки. Просто так.
– Вот это хорошо, – сказала она. – Нам бы такое тогда.
– Нам тогда много чего не хватало, – тихо сказала Люба.
Мы пошли дальше.
В музее нас встретили ученики. Трое ребят в белых рубашках держали старый школьный звонок на деревянной подставке. Не электрический, а ручной, медный, с потёртой ручкой. Его нашли на чердаке во время ремонта. Я сама отмывала его мягкой тканью, пока он не засиял неровным тёплым светом.
– Добрый вечер, дорогие выпускники, – сказала девочка с длинной косой. – Мы рады приветствовать вас в музее истории нашей школы.
Голос у неё дрожал. Я улыбнулась ей, и она выпрямилась. Узнала себя? Может быть. Только ей, надеялась я, не придётся становиться невидимой, чтобы её приняли.
На стенах висели фотографии разных лет, старые грамоты, школьные газеты, деревянная указка, потрёпанный глобус, форма дежурного по классу. Отдельный стенд был посвящён выпускникам: не самым известным и не самым громким, а разным. Врачу из городской поликлиники, который ведёт кружок первой помощи. Мастеру, который чинит школьную мебель. Маме троих детей, организовавшей дворовый театр. Бывшей ученице, которая выращивает редкие цветы и каждую весну приносит рассаду для клумбы. Мы решили не делить людей на великих и обычных. Школа помнит всех, кто сделал хоть что-то доброе и настоящее.
Одноклассники рассматривали стенды с неожиданной серьёзностью. Люди, которые ещё недавно смеялись над школьными прозвищами, теперь читали подписи, узнавали фамилии, вспоминали лица.
– Смотри, это же Николай Павлович, – сказала Оксана. – Он нас на субботники гонял.
– И сам первый брал лопату, – добавил Семён Чернов, которого в школе почти не замечали.
Семён всегда сидел у окна и рисовал в полях тетрадей корабли. Сейчас он был сухощавым, спокойным мужчиной с умными руками. Я знала, что он делает мебель, потому что виделась с ним при подготовке ремонта: он бесплатно помог восстановить несколько старых рам для школьных фотографий. Но на встрече не стала об этом говорить. Пусть сам решит, рассказывать или нет.
– А где тут про нас? – спросил Стас, уже тише, но всё ещё с прежней попыткой шутить. – Или мы пока не заслужили?
– Вон там, – я указала на свободный стенд с надписью: «Что мы можем вернуть школе». – Сегодня каждый напишет одну вещь. Не должность, не заслугу, не красивую фразу. А конкретное дело, которое готов сделать.
Оксана сразу взяла карточку.
– Я могу провести встречу по организации школьных мероприятий. У меня опыт огромный.
Люба сказала:
– Я шью. Могу помочь с костюмами для спектакля.
Семён потёр ладонь о ладонь.
– Я рамки сделаю. Для старых фотографий. И пару полок в музей, если нужны.
– Нужны, – ответила я.
Кто-то обещал книги, кто-то – провести мастер-класс, кто-то – помочь с садом у школьного крыльца. Разговор оживился. Люди доставали ручки, смеялись, советовались, вспоминали, что умеют не только зарабатывать и жаловаться, но и делать что-то руками, временем, вниманием.
Стас держал пустую карточку дольше всех. Он явно привык писать о себе красиво, а тут требовалось просто и конкретно. Не «связи», не «возможности», не «потом решим», а дело.
– Что писать-то? – спросил он наконец, не глядя на меня.
– То, что правда сможешь выполнить.
– А если я не знаю?
– Тогда не спеши. У пустой карточки тоже есть честность.
Он посмотрел на меня резко, но я не улыбалась. И, кажется, именно это его остановило. Он опустил глаза и долго стоял у стола. Потом написал несколько слов и положил карточку лицом вниз.
Я не стала читать при всех.
После музея мы вернулись в актовый зал. Вечер стал мягче. Люди говорили уже не только о прошлом, но и о том, что могут сделать сейчас. Кто-то обсуждал школьный спектакль, кто-то спрашивал про кружки, кто-то спорил, какие книги стоит принести в библиотеку. Стас больше не занимал весь воздух. Он сидел рядом с окном, пил чай без сахара и слушал. Иногда это уже много.
Оксана подошла ко мне, когда все снова расселись.
– Ты специально не сказала, что директор?
– Специально.
– Хорошо сделала. Не потому что он осёкся. Хотя это было приятно. А потому что теперь понятно, кто как смотрит на людей без таблички.
– Я не хотела устраивать проверку.
– А она сама устроилась.
Люба принесла мне чай.
– Выпей. У тебя руки холодные.
Я взяла чашку и только тогда поняла, что действительно замёрзла. Не от холода. От напряжения, которое держала весь вечер. Быть спокойной – тоже работа.
Встреча продолжилась без официальных речей. Кто-то попросил меня рассказать про музей. Я говорила недолго: о найденном звонке, о старых журналах, о том, как дети сами выбирали подписи к фотографиям. И впервые за вечер говорила не для того, чтобы доказать, кем стала. А потому, что мне было важно, чтобы они увидели школу живой.
– Мы сюда пришли не только вспомнить себя, – сказала я. – Мы пришли туда, где после нас учатся другие. И если уж прошлое нас сегодня собрало, пусть от него будет польза настоящему.
Стас слушал, опустив глаза. Я не знала, что он думает, и не пыталась угадать.
Когда гости начали расходиться, он подошёл ко мне у стенда с фотографиями. В руках держал тот самый снимок, где я сидела за последней партой.
– Жанна, – сказал он непривычно тихо. – Я тогда много глупостей говорил.
– Не только тогда.
Он усмехнулся, но без прежней наглости.
– Да. Сегодня тоже.
Я ничего не ответила. Извинение нельзя вытаскивать щипцами. Оно либо рождается само, либо остаётся пустым звуком.
– Я правда не знал, кем ты стала.
– А если бы не стала директором? Тогда можно было бы говорить, что моё время прошло?
Он долго молчал. Снимок в его руках слегка прогнулся, и он поспешно выровнял край.
– Нет, – сказал он наконец. – Нельзя.
Это было не красивое раскаяние на сцене, не громкий жест. Просто взрослый человек впервые за вечер произнёс что-то без позы. И от этого стало легче.
– Что ты написал на карточке? – спросила я.
Он смутился.
– Что могу проверить спортивную площадку. Там турники, ограждение. Я раньше этим занимался. Вернее, не сам монтировал, но разбираюсь. Сначала посмотрю своими глазами. Если надо, помогу материалами и найду мастеров. Только без лишнего шума.
– Сначала посмотри сам, – сказала я. – Школе нужны не обещания, а руки.
– Понял.
Он кивнул и убрал фотографию на место. Аккуратно, почти бережно.
В зале оставалось несколько человек. Оксана собирала одноразовые стаканчики, хотя я просила оставить. Люба складывала салфетки. Семён разговаривал с Полиной Евгеньевной о полках для музея. Ученики уже унесли звонок на подставку, но на столе лежал кусочек мела, выпавший из коробки для старой доски. Я взяла его и пошла в кабинет, где мы когда-то учились.
Дверь открылась мягко. Кабинет был обновлён, но зелёную доску мы сохранили. Я настояла. Умные панели хороши, новые парты удобны, но должна быть в школе доска, на которой остаётся след руки. Я подошла и написала крупно, стараясь, чтобы буквы вышли ровными:
«Время не проходит. Оно показывает, что мы с ним сделали».
Мел слегка скрипел. За спиной послышались шаги. В дверях стояли Оксана, Люба, Семён и Стас. Никто не шутил. Никто не хлопал. Просто смотрели на доску, как когда-то смотрели на примеры перед контрольной, пытаясь понять, с чего начать решение.
– Оставишь? – спросила Люба.
– До понедельника, – сказала я. – Потом дети сотрут. Так и надо.
Стас тихо произнёс:
– Хорошая фраза.
– Не для выступления, – ответила я. – Для памяти.
Он кивнул.
Вечер закончился не банкетом и не победой над человеком, который когда-то меня обижал. Он закончился школьной доской, белым мелом на пальцах и стопкой карточек, где взрослые люди впервые за долгое время писали не о том, кем кажутся, а о том, что готовы сделать.
Карточку Стаса я прочитала уже в кабинете, когда все ушли. Почерк у него почти не изменился: размашистый, уверенный, с нажимом. Там было написано: «Проверю спортивную площадку. Если возьмётесь за школьный турнир, помогу провести. Без лишних разговоров».
Я положила её в папку к остальным.
В коридорах стало тихо. За окнами темнел школьный двор, на втором этаже отражались лампы, у входа висели куртки забывших их учеников. Я прошла мимо стенда с фотографиями и остановилась у своего старого снимка. Девочка с косой смотрела серьёзно, почти испуганно. Ей казалось, что нужно дождаться чьего-то разрешения, чтобы стать заметной.
Я коснулась стекла кончиками пальцев.
Разрешение не понадобилось.
На столе в музее стоял медный звонок. Я подняла его осторожно, чтобы не разбудить пустую школу резким звуком, и всё же чуть качнула. Он отозвался коротко, негромко, будто пробовал голос после долгого молчания.
Именно тогда я поняла, что это и будет мой финал сегодняшней встречи. Не чужое смущение. Не должность, произнесённая при всех. Не запоздалые извинения. А этот звонок, найденный на чердаке и возвращённый туда, где его снова услышат.
Я поставила его на место, рядом с карточками выпускников. Утром ученики увидят новый стенд, прочитают обещания взрослых и, может быть, поймут простую вещь: школа заканчивается только в дневнике. А всё, чему она научила или не успела научить, человек носит с собой дальше.
Фраза на доске ещё будет белеть в нашем старом кабинете. Дети увидят её, кто-то прочитает вслух, кто-то не обратит внимания, кто-то нарисует рядом смешной цветок. Потом дежурный сотрёт всё влажной тряпкой, и доска снова станет чистой.
Но я буду знать: тот вечер остался не на доске. Он остался в людях, которые вышли из школы чуть тише, чем вошли. И, может быть, хоть кто-то из них понял: чужое время нельзя объявить прошедшим только потому, что ты не заметил, как человек вырос.
А вы бы смогли спокойно ответить человеку, который много лет считал вас «незаметным», или всё-таки напомнили бы ему каждую старую обиду?
Чтобы не пропустить новые рассказы - подпишитесь на канал
Самые читаемые рассказы: