НЕ родись красивой 2 - 49
Девочка была маленькая, тоненькая, с белёсой косичкой и большими настороженными глазами. Она держалась за руку Юлии Макаровны и смотрела на незнакомую женщину.
— Это тётя Клава, — сказала Лёля мягко. — Она пришла к тебе познакомиться.
Клавдия присела перед девочкой.
— Здравствуй, Ульяна.
— Здравствуйте, — едва слышно ответила девочка.
— Какая ты хорошая. Пойдём со мной? Тебя уже ждут. Там есть игрушки. А я тебя угощу сахаром.
Ульяна сразу посмотрела на Юлию Макаровну.
— А мама?
Юлия Макаровна присела рядом. Младшие дети называли Юлию мамой.
— А я пока останусь здесь. Но тебе там будет лучше.
Клавдия добавила:
— Пойдём. У нас ещё котенок, будешь с ним играть.
Ульяна молчала, только пальцы её крепче сжали Юлину руку.
Клавдия не торопила. Она пошла с девочкой в комнату, где играли дети, села рядом, говорила с Ульяной тихо, ласково. Через несколько минут девочка уже отвечала ей, даже улыбалась.
— Собирайте её, — сказала Клавдия, кивнув Лёле.
— Пойдём, моя родная, пойдём, — шептала Лёля, и голос у неё дрожал. — Главное, только на улице не плачь, хорошо?
Ульяна кивнула.
— Я вернусь?
— Если надо будет — вернёшься.
Клавдия взяла Ульяну за руку. У двери девочка обернулась, посмотрела на детей, на Лёлю, на Юлию Макаровну.
— Господи, сохрани.
Клавдия стала приходить каждую неделю.
Приносила продукты — немного, но и этому были рады: крупу, муку, лепёшки, иногда хлеб, иногда старые вещи. И каждый раз забирала по одному ребёнку.
Лёля каждый раз провожала глазами закрывающуюся дверь, и сердце у неё сжималось.
Однажды она не выдержала:
— Где все эти дети?
Клавдия посмотрела на неё спокойно.
— Не беспокойтесь, Ольга Ивановна. Им ничто не угрожает.
— Я должна знать.
—Они у жителей. У кого есть немного продовольствия и кто может присмотреть за ребенком. Если немцы не тронут, то останутся живы.
- А если…
- Здесь у вас гарантий еще меньше.
Лёля молчала. Каждый день был непредсказуем.
Клавдия продолжала:
— К весне принесу вам семян лука и моркови. Сажайте, Ольга Ивановна.
— Да, хорошо. Картошка у нас есть, — тихо сказала Лёля. — Мы её оставили на семена. Так дед Иван сказал.
— Да-да, он знает, как нужно.
По ночам в окно детского дома больше никто не стучал.
Лёля ждала долго. Иногда просыпалась среди ночи от собственного ожидания, лежала, прислушивалась к ветру, к детскому дыханию, к далёким шагам на улице. Но скребка в стекло больше не было. Никто не приходил. Никто не передавал записок.
И всё же она знала: о них помнят.
Юрий Фомич сдержал своё слово. Продовольствие, пусть небольшими порциями, всё равно поступало. Иногда его приносил дед Иван. Иногда — Клавдия. Один раз прибежал какой-то парнишка, сунул Дусе узелок и исчез так быстро, что она даже имени спросить не успела.
— Шустрый, — сказала Дуся, развязывая кулек. — Крупа, Ольга Ивановна. Гляньте-ка.
Немцы наведывались часто.
Проверяли. Ходили по комнатам, заглядывали в кровати, спрашивали, кто умер. Какую-то часть продовольствия тётя Дуся держала на кухне — чтобы было, что показать, если спросят. Вторую половину сразу отправляли в подпол.
За Ольгой снова приходили и водили её к тому же немецкому офицеру.
Каждый раз она шла с ватными ногами. Каждый раз думала: не вернусь. И каждый раз входила в тот же кабинет, где ей не предлагали присесть.
Офицер смотрел холодно, брезгливо.
— Сколько человек умерло? — переводил переводчик.
— Никто, — отвечала Ольга. — Слава Богу, все живы.
Офицер морщился.
— Всё ещё кашляют?
— Все кашляют. Очень сильно.
Это было уже их спасением.
Детям, особенно старшим, Лёля сказала:
— Когда придут немцы, кашляйте. Слышите? Не смейтесь, не разговаривайте. Кашляйте. Не очень часто, так, когда болели. Пусть думают, что вы все больные.
И теперь при немцах детдом кашлял на все голоса.
— Krank, — говорили немцы с отвращением.
Лёля опускала глаза.
— Да. Больные.
И дети оставались живы.
Весна медленно входила в город. С крыш капало. Огород за домом оттаивал. Дед Иван ходил вокруг него, тыкал палкой в землю и говорил:
— Ещё рано. Подождём. А потом копать.
Крупа в подполье всё ещё была. Муки стало больше. Картошка лежала на семена. В кухне варилась жидкая, но настоящая похлёбка. В спальне дети учились грамоте, математике, маленькие играли. На крыльцо по очереди выходили дышать и греться на солнышке.
Жизнь продолжалась. Не громкая, не сытая, не безопасная.
И Лёля каждый вечер, запирая дверь, думала только об одном: ещё один день продержались.
...После обеда в детдоме было тихо. Старшие дети занимались с Ольгой Ивановной чтением и счетом, малыши играли, тётя Дуся хлопотала по хозяйству. По улице изредка проходили немецкие патрули, и сама жизнь будто притихла, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.
В дверь постучали негромко, почти неслышно. Тётя Дуся пошла открывать и едва успела отодвинуть засов, как в помещение быстро скользнул высокий человек. Он мягко, но решительно отстранил женщину, вошёл внутрь и тут же вновь накинул крючок. Дуся даже испугалась. Перед ней стоял странный мужчина — бородатый, в старом подпоясанном пальто, в малахае. Под одеждой отчётливо угадывался горб.
— Ольга Ивановна где? — прошептал он.
— А зачем она вам? — насторожилась Дуся. Для храбрости она упёрла руки в бока, хотя сама чувствовала, как дрожат пальцы.
Незнакомец выпрямился. В глазах его было что-то спокойное и доброе.
— Вы не беспокойтесь. Ничего плохого я не сделаю. Мне Ольга Ивановна нужна.
— Ольга Ивановна всем нужна, — проворчала Дуся.
Но человек уже шагал по коридору к кабинету. Повариха поспешила к Лёле. Та занималась со старшими детьми и сразу поняла: случилось что-то серьёзное. По пустякам Дуся никогда не тревожила.
— Там к вам человек пришёл, — прошептала она. — Странный какой-то. Но глаза вроде добрые.
Ольга Ивановна нахмурилась и вышла в коридор. Когда она подошла к своему кабинету, незнакомец стоял у окна спиной к двери и смотрел на улицу. Высокий, широкоплечий, с обозначившимся под пальто горбом. Что-то в его фигуре показалось ей мучительно знакомым. Сердце вдруг тревожно дрогнуло. Но за долгие месяцы войны она разучилась верить чудесам и потому только молча остановилась на пороге.
Словно почувствовав её взгляд, мужчина медленно повернул голову, а потом развернулся всем корпусом.
И мир вокруг исчез.
— Кондрат!..
Слово вырвалось само собой. Лёля ахнула и тут же зажала рот рукой, будто боялась собственного голоса. Она смотрела на него во все глаза и не могла поверить увиденному. Борода, нестриженые волосы, усталое лицо, чужая одежда — всё это было новым. Но глаза оставались прежними. Родными.
Кондрат тоже замер. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. В этих нескольких секундах уместились месяцы разлуки, страха, ожидания, бессонных ночей и тревожных мыслей. Лёле казалось, что ноги приросли к полу. Она не могла сделать ни шага.
— Лёля... — наконец выдохнул Кондрат.
И в следующую секунду они уже были рядом.
Его руки сомкнулись вокруг неё крепко, почти до боли. Лёля уткнулась лицом ему в грудь и вдруг почувствовала, что больше не может сдерживать слёзы. Он был жив. Настоящий. Тёплый. Здесь.
Кондрат осторожно отстранил её, всматриваясь в лицо так жадно, словно боялся, что она сейчас исчезнет. Потом снова прижал к себе.
— Родная моя... Наконец-то...
— Кондрат... — голос её дрожал. — Как ты меня нашёл? Как ты здесь оказался? А если немцы?..
Он покачал головой и осторожно коснулся её волос.
— Не надо. Не говори сейчас об этом. Мы вместе. Понимаешь? Вместе.
Лёля подняла руку и провела пальцами по его щеке. Потом по бороде. Коснулась лба, носа, будто хотела убедиться, что перед ней действительно Кондрат, а не призрак, не сон, не обман измученного сердца.
— Как ты решился прийти днём?
— Да зачем сейчас об этом? — улыбнулся он. — Ты лучше скажи, как ты, милая? Как ты тут?
— У меня всё хорошо... А ты?
— И у меня всё хорошо.
Он говорил это, а сам не мог отвести от неё глаз.
— Дай на тебя посмотреть. Кажется, я тебя целую вечность не видел.
— Кондрат, где ты был? Я так долго ждала тебя в Никольске.
— Люлечка, всё потом. Я на службе.
Лёля вдруг схватила его за рукав.
— Дети! Кондрат, что с детьми?
Лицо его сразу стало серьёзным.
— Живы.
Она судорожно вдохнула.
— Правда?
— Правда.
На глаза её сразу навернулись слёзы.
— Но я слышала, что поезд разбомбили.
- Зоя Семёновна погибла. Детей она спасла. Они сейчас в Перми. Вместе с Ольгой.
Лёля побледнела.
— Господи... Мама…
- Лёлечка, держись.
- Кондрат, а с детьми точно всё хорошо?
— Точно. Они живы.
— А как Ольга одна справляется? Их же четверо...
На лице Кондрата появилась усталая улыбка.
— Уже пятеро.
— Как пятеро?
— Ольга сына родила. Кольку.
Лёля растерянно посмотрела на него.
— Сына?..
— Да. У нас теперь племянник.
Сквозь слёзы она даже улыбнулась.
— Господи... А Николай?
— Воюет. Пока известий нет.
Она снова с тревогой посмотрела на мужа.
— Ты точно правду говоришь про детей?
— Лёля, правду. И Петя жив, и Маша жива. Все они в Пермском детдоме. Ольга работает там же. Я даже письма им отправлял.
Лёля закрыла глаза. Казалось, сердце не выдержит такого количества новостей сразу.
Потом она тихо спросила:
— А родители?.. Кондрат, а родители?
Он сразу опустил голову.
Лицо его потемнело.
— Отец у партизан.
Лёля ждала продолжения.
— А маманя?
Кондрат долго молчал.
Потом едва слышно произнёс:
— Немцы её расстреляли.
ПРодолжение.