— Юра, ты морилку забыл, — Оля выудила из-за хлебницы литровую бутылку с темной жидкостью и поставила ее на край стола, прямо рядом с тарелкой, где остывали три сиротливых блинчика. — Твоя мама вчера трижды звонила, напоминала, что комод в прихожей ждет третьего слоя. Без морилки, говорит, историческая ценность теряется.
Юра, дожевывающий бутерброд с сыром, торопливо сглотнул и потянулся за пластиковой бутылкой. На его лице отразилась такая глубокая забота о государственном достоянии в лице маминого комода, что Оля на секунду залюбовалась. Двадцать пять лет совместной жизни учили ее многому, но эта способность мужа проникаться скорбью по поводу некрашеной мебели матери до сих пор восхищала.
— Да, Олечка, спасибо, чуть не упустил, — Юра аккуратно упаковал бутылку в видавший виды рюкзак, где уже весело позвякивали пассатижи, набор отверток и моток изоленты. — Мама говорит, там еще на балконе рама рассохлась. Надо подлатать, пока дожди не пошли, а то зальет нижние этажи, судов потом не оберешься.
Оля посмотрела в окно, где середина июня плавила асфальт с чисто тропическим усердием. Дождей в прогнозе не предвиделось примерно до сентября, но спорить с прогнозами Вероники Аркадьевны было делом заведомо проигрышным. Эта женщина обладала собственным метеоцентром в голове, и если она решала, что грядет потоп, Юра обязан был стоять на ковчеге с молотком наперевес.
— Конечно, поезжай, — Оля улыбнулась самой мирной из своих улыбок, той самой, которую обычно приберегала для налоговых инспекторов и дальних родственников. — Куда же она без тебя. Второй год пошел, как ты там каждые выходные латаешь, чинишь и возводишь. Я уже начинаю думать, что у Вероники Аркадьевны там не трехкомнатная хрущевка, а Версаль, требующий постоянной реставрации.
— Ну что ты утрируешь, — Юра обиженно сопел, застегивая молнию рюкзака. — Пожилой человек, одна живет. То кран потечет, то люстра заискрит. Тебе жалко, что ли?
— Мне не жалко, Юрочка, мне просто любопытно, — Оля проводила мужа взглядом до двери. — Счастливо поработать. Маме привет.
Дверь захлопнулась, и в квартире воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая наступает, когда главный источник суеты покидает помещение. Из детской, шлепая босыми ногами, выполз Сергей. В свои семнадцать лет сын обладал ростом под метр девяносто и аппетитом небольшого экскаватора. Он критически осмотрел стол, зафиксировал блинчики и в один миг ликвидировал их популяцию.
— Отец опять в свое министерство добрых дел укатил? — спросил Сергей, наливая чай прямо из заварочного чайника в огромную кружку. — Мам, мне, кстати, на кроссовки новые надо бы. Те, что в мае брали, на футболе окончательно сдались, подошва на честном слове держится.
— Подошва подождет до зарплаты, Сереж, — вздохнула Оля, убирая со стола сахарницу. — У нас в этом месяце ремонт холодильника съел весь свободный бюджет. Того самого холодильника, между прочим, который твой папа обещал починить еще в марте. Но у него, как ты понимаешь, были более важные объекты федерального значения.
Конфликт зрел давно, как хорошая, сочная антоновка на ветке. Первые полгода Оля честно молчала. Ну, ладно, свекровь, женщина одинокая, хоть и с характером полковника в отставке. Надо помочь — святое дело. Но когда каждые суббота и воскресенье Юры начали проходить под девизом «Мама просила прибить полочку», Оля начала что-то подозревать. Полочек, судя по расходу дюбелей, в квартире Вероники Аркадьевны должно было быть уже столько, что по ним можно было подняться на орбиту.
При этом семейный бюджет Оли и Юры нес ощутимые потери. Юра регулярно заезжал в строительный гипермаркет перед визитом к матери. То ему нужен был особый клей для линолеума, то сверхточный уровень, то шпатлевка с волокнами. Все это приобреталось на общие деньги, а на робкие вопросы Оли муж неизменно отвечал, что мама потом отдаст с пенсии. Пенсия у Вероники Аркадьевны, видимо, была засекречена, потому что возврата средств Оля не видела ни разу.
К обеду жара стала совсем невыносимой. Оля стояла у плиты, помешивая легкий суп с фрикадельками. В кастрюле призывно булькало, по кухне плыл аромат укропа, но настроения это не поднимало. Напротив, нарастало ощущение, что ее где-то нагло надувают.
Она открыла шкафчик под раковиной, чтобы выбросить очистки от картошки, и в очередной раз наткнулась взглядом на подтекающий сифон. Юра обещал заменить его еще на прошлые майские праздники. Даже сифон купил, он так и лежал в коробке, покрываясь кухонной копотью. Но на тех майских Веронике Аркадьевне срочно потребовалось перевесить зеркало в спальне, потому что старое, по ее словам, искажало ее аристократический профиль.
— Сережа, — позвала Оля, вытирая руки полотенцем. — А давай-ка мы съездим проведаем бабушку. Прямо сейчас. Привезем ей супчика, уважим старость.
Сын оторвался от телефона и посмотрел на мать с легким испугом.
— Мам, ты уверена? Бабушка же не любит сюрпризов. Она всегда говорит, что незваный гость хуже ремонта.
— Вот мы и проверим, как там продвигается наш затянувшийся ремонт, — Оля решительно сняла фартук. — Собирайся. Возьмем контейнер, пусть бабушка домашнего поест, а то небось на одних кашах сидит, пока отец там спину гнет.
Дорога на другой конец города в душном автобусе только добавила Оле решимости. Пассажиры вяло обмахивались газетами, за окном мелькали одинаковые серые многоэтажки, а в голове Оли складывался пазл. За два года Юра вывез к матери: три рулона обоев, две банки краски, комплект смесителей, ковролин для коридора и несметное количество мелкого инструмента. Судя по объемам поставок, там должна была случиться полная реновация с элементами роскоши.
Когда они вышли на нужной остановке, Оля даже зажмурилась от предвкушения. Двор Вероники Аркадьевны встретил их сонной тишиной. Возле подъезда на лавочке сидели традиционные стражи порядка в лице старушек, но знакомых лиц среди них не было, что Олю даже порадовало — меньше лишних расспросов.
Они поднялись на третий этаж. Оля подождала секунду, настраиваясь на нужный лад, и решительно нажала на кнопку звонка. За дверью послышался какой-то шорох, звонкий металлический стук, словно упало что-то тяжелое, и затишье.
Дверь открылась не сразу. На пороге появилась Вероника Аркадьевна. Выглядела она, надо признать, великолепно для своих семидесяти четырех лет. На ней был шелковый халат с павлинами, на ногах — мягкие тапочки с помпонами, а в воздухе отчетливо пахло дорогим кофе и почему-то жасминовым чаем. Никаких следов строительной пыли, малярного скотча на волосах или усталости на лице обнаружено не было.
— Оля? Сереженька? — свекровь удивленно приподняла идеально выщипанную бровь. — Какими судьбами? Без предупреждения... У меня, знаете ли, сердце, мне вредны резкие потрясения.
— Здравствуйте, Вероника Аркадьевна, — Оля лучезарно улыбнулась и легким, но уверенным движением плеча отодвинула свекровь в сторону, проходя в прихожую. — Да вот, решили проведать, супчика горячего привезли. А где наш труженик? Где Юра? Опять весь в работе, спины не разгибает?
Прихожая встретила Олю идеальным, зеркальным блеском. Тот самый комод, который Юра якобы должен был покрывать третьим слоем морилки, стоял в углу. На нем высилась фарфоровая ваза с искусственными пионами, и никакой морилки рядом не наблюдалось. Более того, комод выглядел так, будто его не касалась рука реставратора со времен постройки Выставки достижений народного хозяйства.
Из глубины квартиры, а точнее, из большой комнаты, доносились странные звуки. Кто-то очень бодро и ритмично комментировал футбольный матч.
— Юра! — позвала Оля, направляясь на звук.
В гостиной на новеньком кожаном диване, который Оля раньше здесь никогда не видела, вольготно расположился ее законный супруг. На нем были домашние шорты, в одной руке он держал пульт от телевизора, а в другой — большую пиалу с фисташками. На журнальном столике перед ним стояла запотевшая бутылка лимонада и тарелка с бутербродами, причем сыр там был явно не из бюджетной категории.
При виде жены Юра закашлялся, едва не поперхнувшись фисташкой. Пульт выпал из его руки и глухо стукнулся о пушистый ковер.
— Олечка... Ты как тут? — Юра попытался принять вертикальное положение, но диван был слишком мягким, и маневр удался не сразу. — А я вот... это... перерыв взял. Технологический. Краска должна просохнуть, понимаешь?
— Понимаю, Юрочка, как не понять, — Оля медленно обвела взглядом комнату. — Высокие технологии, сразу видно. А где же обои, которые мы покупали в прошлом месяце? Где плитка? Где, в конце концов, тот самый сифон, который ты забрал из нашей ванной, потому что у мамы «все течет и рушится»?
Вероника Аркадьевна, шествуя следом за Олей, поправила халат и с ледяным спокойствием произнесла:
— Оля, не нужно устраивать сцен. Юрочка очень устает на работе. Имеет он право в выходной день просто посидеть у матери, отдохнуть от вечной суеты? У вас же там вечно то Сережины друзья, то музыка, то твои придирки. А у меня тут оазис спокойствия.
Оля почувствовала, как внутри нее что-то щелкнуло. Пазл сложился окончательно и бесповоротно. Два года. Два года ее муж каждые выходные уходил «на фронт» борьбы с коммунальным хаосом, унося с собой приличную часть семейных денег, чтобы просто сидеть на ковре, смотреть футбол и есть фисташки в тишине, пока она дома крутилась как белка в колесе, пытаясь выкроить копейку на нужды сына.
— Оазис, значит, — Оля усмехнулась. — Замечательно. Юра, а инструмент твой где? Тот перфоратор за десять тысяч, который ты взял «в кредит на ремонт маминой кухни»? Помнишь, мы еще полгода за него расплачивались?
Юра побледнел и преданно посмотрел на мать, ища поддержки. Но Вероника Аркадьевна вдруг проявила удивительную тактическую гибкость.
— Какой перфоратор? — удивилась свекровь. — Юрочка мне никакой перфоратор не приносил. Он мне вообще ничего, кроме конфет к чаю, не покупает. А обои те... так мы их Элеоноре с четвертого этажа продали, ей нужнее было. Деньги Юра себе забрал, сказал, на бензин надо.
Юра посмотрел на мать с выражением глубочайшего предательства на лице. Такой удар в спину от главного союзника он явно не ожидал.
— Мама, ну зачем ты так... — пролепетал он.
— Так, все ясно, — Оля повернулась к сыну, который с интересом наблюдал за разворачивающейся драмой. — Сережа, бери рюкзак отца. Все инструменты, какие найдешь в кладовке, складывай туда. Мы уезжаем.
— Оля, ну подожди, ну давай поговорим! — Юра наконец вскочил с дивана. — Я просто хотел побыть в тишине! Ты вечно пилишь, Серега за компьютером орет. А тут мама... Ну, посидим, телек посмотрим...
— Ты хотел тишины, Юра? Ты ее получишь, — Оля посмотрела на мужа с холодной решимостью. — В полном объеме. С сегодняшнего дня ты переезжаешь к маме. Насовсем. Комод тут как раз не крашен, работы непочатый край. А мне нужно сифон дома поменять. Я мастера вызову. Платного. Из тех денег, что ты откладывал на «материнскую шпатлевку».
Вероника Аркадьевна при этих словах заметно занервничала. Присутствие сына по выходным с фисташками ее вполне устраивало, но перспектива делить с ним быт на постоянной основе в ее планы явно не входила.
— Оля, ну зачем крайности? — быстро заговорила свекровь. — Мужчина погорячился, мужчина просто отдохнул. Зачем сразу вещи собирать? Юрочка, ну скажи ей!
Но Юра молчал, переглядываясь с сыном, который уже деловито паковал папины отвертки в рюкзак.
Домой Оля и Сергей возвращались вдвоем. В автобусе Оля молчала, глядя в окно на заходящее июньское солнце. Обиды не было, было только странное, облегчающее чувство свободы. Справедливость — штука тонкая, иногда для ее торжества нужно просто выставить правильные декорации.
Дома Оля первым делом открыла телефон и перевела с общей карты Юры на свой счет сумму, ровно эквивалентную стоимости того самого перфоратора и трех рулонов обоев. На душе окончательно просветлело. Она налила себе чаю, села у окна и впервые за долгое время почувствовала себя абсолютно спокойной.
Юра не звонил до самого вечера. Оля знала, что сейчас там, на другом конце города, идет бурный процесс дележа территории между матерью и сыном, и Вероника Аркадьевна наверняка уже объясняет Юрочке, сколько стоит его пребывание на ее территории в пересчете на коммунальные платежи.
Около одиннадцати ночи телефон Оли негромко звякнул. Это было сообщение от Юры. Оля разблокировала экран, ожидая увидеть извинения или дежурные обещания все исправить, но текст заставил ее приподнять бровь от удивления.
Вторую часть этой запутанной семейной истории читайте в продолжении, где Юра попытается применить свои «строительные навыки» в реальных условиях маминого тотального контроля, а Оля столкнется с неожиданным визитом той самой соседки Элеоноры с четвертого этажа, которая пришла вернуть вовсе не обои.
— Оля, открой, это Элеонора Яковлевна, снизу которая, — раздался из-за двери густой, хорошо поставленный альт соседки Вероники Аркадьевны. — Я по делу, не пугайся.
Оля, только успевшая сделать глоток остывающего чая, удивленно переглянулась с Сергеем. Было начало двенадцатого ночи. По логике вещей, в это время приличные соседки с четвертого этажа уже должны были видеть десятый сон под аккомпанемент сериалов, а не штурмовать чужие квартиры на другом конце города.
Оля повернула ключ в замке. Элеонора Яковлевна, дама монументальных форм и в неизменном люрексном кардигане, несмотря на июньскую духоту, решительно шагнула в прихожую. В руках она бережно держала объемистый пластиковый сверток, из которого подозрительно торчал край завернутого в целлофан документа.
— Прости за поздний визит, Оленька, но у нас там в подъезде сейчас такое светопреставление, что я решила: лучше пешком до тебя дойду, благо племянник на машине подбросил, — Элеонора Яковлевна тяжело вздохнула и водрузила сверток на обувницу. — Твой-то там, у Вероники, чемоданы на лестницу выставляет. Точнее, она его выставляет, а он за перила держится, как утопающий за соломинку.
— Да вы проходите, Элеонора Яковлевна, — Оля посторонилась, чувствуя, как внутри начинает закипать здоровое женское любопытство. — Чай будете? Как это — выставляет? Два года ведь душа в душу футбол смотрели.
— Какой там футбол! — гостья махнула рукой и проследовала на кухню, где Сергей тут же вежливо пододвинул ей табуретку. — Она же ему как объявила, что раз он теперь живет у нее, то половину расходов на содержание квартиры берет на себя, плюс за вредность проживания на ее дефицитных метрах. А Юрочка твой, оказывается, привык только фисташки за чужой счет лузгать. Настоял, чтобы она ему долю в квартире отписала в обмен на его «многолетние ремонтные труды». Ну, Вероника Аркадьевна от такой наглости и вспомнила, что она в девичестве была дочерью начальника снабжения.
Оля присела напротив, чувствуя, как ситуация приобретает черты хорошего фарса.
— А обои? — вспомнила она дневной пассаж свекрови. — Вероника Аркадьевна сказала, что вы у нее обои купили, а деньги Юре отдали.
Элеонора Яковлевна издала короткий смешок, похожий на трубный глас.
— Какие обои, Оля? Я тридцать лет в строительном тресте отработала, я этот шелкографический ужас, что твой Юра приволок, даже в сарай бы не поклеила! Не покупала я ничего. Это Вероника мне их совать пыталась за долги. Твой супруг у моего внука в карты на даче проиграл, когда они в прошлом году «на рыбалку» ездили. Сумма там, конечно, пустяковая, три тысячи всего, но Юра, видимо, решил бартером отдать. Вероника узнала, обои у него конфисковала, а мне до сих пор их втюхать пытается вместо денег.
Оля медленно перевела дыхание. Картина выходных дней ее мужа заиграла новыми, еще более яркими красками. Карты, фисташки, фиктивные ремонты и круговая порука с матерью, которая рассыпалась при первой же попытке поделить реальные коммунальные квитанции.
— А в свертке у вас что? — спросила Оля, кивнув на прихожую.
— А вот это — самое интересное, — Элеонора Яковлевна победоносно зашуршала пластиком и извлекла на свет божий массивную деревянную шкатулку с латунными уголками. — Это Юрочка твой в спешке на лестнице выронил, когда Вероника его полотенцем по спине потчевала. Она кричала, что он ей всю жизнь испортил своим существованием, а он кричал, что без этой шкатулки никуда не уйдет. Я под шумок подобрала. Подумала, мало ли, тут ваши семейные сбережения, которые он из дома утащил под видом покупки шпатлевки.
Шкатулка оказалась не заперта. Сергей, вытянувший шею от любопытства, даже затаил дыхание. Оля аккуратно подняла тяжелую крышку. Жизненный опыт подсказывал ей, что золотых слитков там точно нет — для этого Юра был слишком ленив и недальновиден.
Внутри обнаружился аккуратный сложенный лист ватмана, пара старых квитанций и школьная тетрадь в линейку. Оля развернула ватман. Это был чертеж. Подробный, с экспликацией и штампом какого-то проектного бюро тридцатилетней давности.
— Мам, это что, план бункера? — подал голос Сергей, разглядывая многочисленные стрелочки и квадраты.
— Хуже, Сереженька, — Оля присмотрелась к надписям. — Это план подвальных помещений маминого дома. Юрочка, судя по всему, два года не просто футбол смотрел. Он там что-то искал.
Элеонора Яковлевна всплеснула бы руками, если бы не держала кружку с чаем.
— Батюшки! Так это же план нашего старого бомбоубежища! Его еще в семидесятых закрыли, а входы замуровали. Юрка-то мой, покойный, говорил, что там при ликвидации склада райпотребсоюза три ящика дефицитного чешского хрусталя и гарнитур «Людовик» бесхозными остались. Неужто твой обалдуй клад искал?
Оля открыла тетрадь. На первой странице корявым почерком мужа было написано: «Объект "Подвал". Этап 1: Простукивание несущих стен в большой комнате». Дальше шли даты, совпадающие с его «ремонтными» выходными, и пометки: «Мама мешает, требует красить комод. Пришлось пообещать ей долю от чешского сервиза».
Кухонная философия Оли в этот момент достигла своего апогея. Муж, с которым она прожила четверть века, вместо того чтобы банально завести интрижку или просто лежать на диване, два года занимался подземной археологией в масштабах одного отдельно взятого подъезда, мотивируя это сыновним долгом. Высокие чувства к чешскому хрусталю на фоне кухонного сифона — это был триумф бытового реализма.
— Ну, искатель сокровищ, — тихо произнесла Оля, чувствуя, как подкатывает гомерический хохот. — Индиана Джонс хрущевского розлива.
В этот момент в прихожей раздался робкий, скребущийся звук. Так обычно скребется в дверь кот, который прекрасно знает, что набедокурил в тапки, но кушать все равно хочется.
Оля вышла в коридор. За дверью стоял Юра. Вид у него был, мягко говоря, непарадный. Рюкзак с инструментами, который Сергей так тщательно собирал днем, был сиротливо приткнут к стене. Сам Юра стоял в одной домашней туфле, вторая, видимо, пала жертвой маминого гнева на лестничной клетке. В руках он держал ту самую литровую бутылку морилки, как последнее знамя своей утраченной автономии.
— Олечка, — сиплым голосом произнес он, не решаясь переступить порог. — Мама... она не в себе. Она меня выгнала. Сказала, что я меркантильный кюре и подрывал основы ее личного пространства. Можно я на раскладушке в большой комнате перезимую? Ну, в смысле, лето пересижу?
Оля оперлась о косяк и скрестила руки на груди. Ей не было его жалко. Ей было до безумия смешно, но марку нужно было держать.
— На раскладушке, говоришь? — Оля посмотрела на его одинокую туфлю. — А как же чешский хрусталь, Юра? Как же гарнитур «Людовик»? Ты ведь почти докопался, судя по твоим записям. Оставалось только стену в кладовке пробить.
Юра замер, его глаза округлились, а морилка в руке дрогнула.
— Откуда ты знаешь? — пролепетал он, преданно глядя на жену.
— Элеонора Яковлевна принесла твой архив, — Оля отошла в сторону. — Заходи, кладоискатель. Чай стынет. Будем проводить ревизию твоих долгов перед семейным бюджетом.
Юра боком, стараясь не цокать одной туфлей, прошел на кухню и сел на самый край свободного стула. Сергей посмотрел на отца с легким презрением, унаследованным от матери, но промолчал.
— Значит так, Юрий Николаевич, — Оля села во главе стола. — План у нас следующий. Завтра утром ты берешь свой перфоратор, за который мы, напоминаю, еще полгода выплачивали кредит, и идешь менять сифон под нашей раковиной. Это раз. Второе — ты находишь три тысячи рублей и возвращаешь внуку Элеоноры Яковлевны его карточный выигрыш. Обои твои шелкографические мы отвезем на дачу к моей маме, пусть она ими сарай изнутри оклеит, раз уж они такие исторические.
Юра торопливо закивал, готовый сейчас согласиться даже на постройку БАМа в одиночку, лишь бы его не возвращали к Веронике Аркадьевне, которая в гневе была страшнее средневековой инквизиции.
— А как же... как же подвал? — тихо спросил он, видимо, все еще надеясь на легкое обогащение.
— А подвал, Юрочка, забудь, — подала голос Элеонора Яковлевна, допивая чай. — Наше бомбоубежище еще в прошлом месяце под склад Пятерочки выкупили. Там теперь коробки с макаронами и тушенкой стоят, так что твой «Людовик» давно уже кто-то приватизировал, если он там вообще был.
Юра сдулся окончательно, став похожим на старый резиновый мяч, который забыли на солнце. Его двухлетний грандиозный план рухнул под натиском суровой розничной торговли.
К полуночи Элеонора Яковлевна отбыла восвояси, снабженная коробкой конфет в знак благодарности за бдительность. Сергей ушел спать, бросив на ходу: «Пап, а кроссовки новые ты мне с первой заначки купишь, понял?». Юра только безропотно кивнул.
В квартире наконец-то воцарился настоящий, долгожданный покой. Оля стояла у окна, вдыхая ночной воздух, который после дневного зноя казался удивительно свежим. На кухне Юра, тихо шурша, пытался приладить новый сифон, решив начать искупление грехов немедленно, не дожидаясь утра. Судя по звукам, у него даже что-то получалось.
Хэппи-энда в классическом понимании не случилось — Юра не превратился в идеального мужа за один час, а Вероника Аркадьевна наверняка еще попьет им крови своими телефонными звонками. Но баланс сил был восстановлен. Справедливость восторжествовала самым простым, бытовым путем: через вскрытую шкатулку, одну потерянную туфлю и твердую женскую руку, которая вовремя взяла бразды правления в свои руки. Оля улыбнулась своему отражению в темном стекле. Жизнь продолжалась, и в ней снова все было понятно и предсказуемо.