— Ого, сколько всего, — проговорила она.
Ольга выдала ей несколько конфет и пару баранок, а остальное спрятала в ящик.
— Чай с баранками пей, с конфетами вприкуску, и спать ложись, завтра в школу, — приказала она младшей дочери.
— Ну мам, — заканючила Маша, — я книжку хотела почитать, и с вами ещё посидеть, Настёну про лес расспросить.
Но мать была непреклонна.
— Завтра и книжку почитаешь, и про лес всё выспросишь, а теперь спать.
Маша надулась, но подчинилась. Нехотя взяла алюминиевую кружку с чаем, положила рядом с собой на столе баранки и конфеты. Пока пила, украдкой поглядывала на старшую сестру — та, прикрыв глаза молча сидела на лавке. Допив чай, Маша неохотно встала из‑за стола.
— Спокойной ночи, — буркнула она.
— Спокойной ночи, Машута, иди укладывайся, дочка, — мягко ответила Ольга.
Настёна, приподняв усталые веки, подмигнула сестре и прошептала: — Завтра расскажу тебе всё, всё, обещаю.
Маша чуть заметно улыбнулась в ответ, чувствуя, как обида на мать тает. Она вымыла свою кружку, аккуратно поставила её на полку, разделась и забралась под одеяло. В голове закрутились белки, скачущие по веткам ёлок, огромный лось и ещё какой-то странный зверь. Глаза постепенно слипались, а мысли всё больше путались — сон незаметно окутал её, унося в мир сказочного леса. А Настя и Ольга продолжали сидеть за столом.
— Тяжело вам было, расскажи, дочка? — попросила Ольга.
— Поначалу очень тяжело, — призналась Настя. — Руки топором до кровавых мозолей набивали. Кирилл Платонович выпросил у одной местной старушки какую-то мазь. Мы с Полинкой ею руки мазали, и всё прошло.
Ольга слушала, не перебивая, лишь изредка кивая. Она знала, что дочь пережила немало трудностей.
— Были моменты, когда казалось, что сил больше нет, — продолжала Настя, глядя на мать, — Но мы с Полинкой поддерживали друг друга. И потом, мы же хорошо знали, зачем там очутились. Ради чего мы всё это терпим.
Ольга вздохнула и потянулась к старому закопчённому чайнику, чтобы налить дочери ещё чаю с липой. Руки её слегка дрожали.
— А чем питались? Чем вас там кормили? — в голосе матери звучала тревога.
Настя улыбнулась:
— Да по-разному. Нас в столовой на делянке кормили. Каши, супы, иногда даже мясо. По выходным котлеты давали. Ничего, мам, не голодали.
Ольга покачала головой:
— Господи, деточка моя… Как же ты всё это выдержала?
— Выдержала, потому что знала, кроме меня, никто о нас не позаботится, — просто ответила Настя. — И ещё потому, что ты с Машкой меня ждали. Каждый вечер после работы приду в барак, лягу на свою койку у печки, и представляю, как вернусь домой, сяду вот тут за этот стол, а ты мне чай нальёшь…
Она замолчала на мгновение, глядя куда-то в сторону.
— А лес, мам… Он такой огромный, мы с Полиной всё заблудиться боялись, потом привыкли.
Ольга тяжело, прерывисто вздохнула, в глазах её стояли слёзы. В землянке повисла уютная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля из тряпицы в коптилке.
— Ну а дома теперь что?
— Три дня нам отдохнуть дали, а потом в МТС, в мастерские, нужно трактора к посевной готовить.
— Ну хоть три дня, и за это спасибо.
— Мам, ну а вы как тут без меня?
— Да всё нормально, Настюш, всё нормально. Провиант, слава Богу, был, а что ещё нам тут надо. Кабанчика заколола, дед Ветерок помог. Половину продала, денег хватило, чтобы налог заплатить и ещё осталось. Так что недоимок за нами нет. А остальное что осталось, засолила. Сало в ящике, мясо в бадейке, что мы с тобой прошлым летом в овраге нашли, в соляном растворе замочила.
— Ну и слава Богу, — облегчённо вздохнула Настя. — А Машка как? Скучала?
— Ещё как! — улыбнулась Ольга. — Каждый день спрашивала: «Когда Настёна вернётся?» Бегала к околице, смотрела на дорогу. Вчера весь вечер Зинке рассказывала: «Настя приедет, будем дом новый строить, и тебе сараюшку тёплую».
Настя почувствовала, как где-то в глубине души закипают слёзы. Она протянула руки к матери:
— Мам…
Ольга тут же встала, обошла стол и крепко обняла дочь. Они замерли так на несколько мгновений — две родные души, наконец воссоединившиеся после долгой разлуки.
— Ну-ну, не плачь, — шёпотом приговаривала Ольга, гладя Настю по волосам, как маленькую. — Всё позади, ты дома. Дома, моя хорошая.
Настя шмыгнула носом и отстранилась, вытирая глаза краешком косынки:
— Прости, не удержалась. Просто так хорошо… Так спокойно.
— Ох, забыла тебе рассказать, — встрепенулась Ольга и стала рассказывать дочери случай с цыганкой. — Говорила Мара, что ты уедешь от нас, в другой стороне жить будешь. А Машка со мной останется, сказала, что с ней я свой век доживать буду.
— Мам, ну ты прямо как маленькая, — усмехнулась Настя. — Веришь сказкам какой-то цыганки. Ну куда я от вас уеду. Тут мой дом. Тут моё место.
— А как же не верить, — улыбнулась Ольга, слегка смутившись. — Если она мне всё словно по книге прочитала. Глаза у неё такие, кажется, прямо в душу глядят. И говорит так, будто всё наперёд знает. Она ведь за гадание своё с меня ничего не взяла, наоборот, когда уходила, монетку подарила, сказала, что она заговорённая. Будет дом наш от бед хранить.
Ольга подошла к иконе в углу и достала из-за божницы монету на шнуре, подаренную цыганкой. Настя взяла протянутую матерью монетку и ощутила её тепло в ладони — гладкая, отполированная временем. Странное дело, но ей, вдруг показалось, что от старой монеты шла какая-то сила. Настя покрутила её в руках, внимательно разглядывая. На поверхности поблёскивали едва заметные узоры — то ли следы давней чеканки, то ли царапины, накопившиеся за годы странствий.
— И что, мам, ты теперь в неё веришь? — спросила Настя. — В то, что она от бед защитит?
Ольга пожала плечами, снова улыбнулась — чуть смущённо:
— Не знаю, доченька. Верить — не верить… Но с тех пор, как она у нас появилась, вроде всё без бед идёт. Зинка огулялась, налог вовремя уплатила, Машка ни разу за зиму не болела. Может, совпадение, а может… — она не договорила и перекрестилась на образа.
Настя вернула монету матери. Та бережно спрятала её обратно за икону.
— Ладно, — вздохнула Настя, — пусть будет так. Главное, что вы тут без меня не бедствовали.
— Ой, Настёна, — спохватилась Ольга. — Я тебя, бедную, совсем заговорила. У тебя вон уже и глаза слипаются. Разболокайся* да на своём топчанчике укладывайся. Я завтра землянку как следует протоплю. Вымою тебя в корыте, а то столько времени в дороге была. Удивительно, что вшей не подхватила.
— Ой, мам, и правда глаза закрываются, — слабо улыбнулась Настя. —А поговорить ещё хочется.
Ольга ласково погладила дочь по плечу:
— Всё, всё, спать. Завтра наговоримся.
Настя медленно поднялась, разминая затекшие ноги. Она оглядела землянку — такую привычную, родную: закопчённые стены, низкий потолок, узенькое оконце.
— Как же тут хорошо, мам, — тихо сказала она. — Как будто и не уезжала никуда.
Ольга уже расстилала на топчане одеяло, взбивала подушку, набитую соломой:
— Ну конечно, дом, хоть даже землянка неказистая — он всегда дом. Никуда от него не денешься. Ложись, моя хорошая, ложись.
Настя сняла кофту, расстегнула юбку, стянула валенки. Усталость накатывала волнами, но в груди разливалась такая тихая радость, что хотелось плакать и смеяться одновременно. Она откинулась на подушку, закрыла глаза. Тепло от печки мягко окутывало, запах липы и чебреца убаюкивал, а рядом хлопотала мать — что‑то бормотала себе под нос, поправляла одеяло.
— Спи, доченька, спи, — услышала Настя сквозь дрёму. — Все твои мытарства позади. Ты дома.
----------------------------------------------
примечание
*разболокайся - раздевайся
(Продолжение следует)